Читаем Законы границы полностью

Батиста появился ближе к полудню, но мы не пересекались до того времени, как закончились занятия. Я собирался выйти с территории школы через заднюю дверь, там, где находилась парковка, но, завернув за угол столовой, увидел в нескольких метрах от себя Батисту. Он сидел на своем «Лобито», стоявшем у стены, и вместе с ним были все остальные — Матиас, братья Бош, Инчаусти, Руис и Каналес. При виде меня они замолчали, и я понял, что мое появление стало для них неожиданным. Кроме того, мне стало ясно, что особого выбора у меня нет. Если я не хотел обратиться в позорное бегство, повернувшись к ним спиной и направившись к главному выходу, мне ничего не оставалось, кроме как пройти мимо Батисты и остальных. С бешено колотящимся сердцем я зашагал дальше и, когда поравнялся с Батистой, тот поднялся со своего «Лобито» и преградил мне дорогу вытянутой рукой. Я остановился. «Давно не виделись, недокаталонец, — сказал Батиста. — Где ты пропадал?» Я промолчал. Батиста кивнул на мою забинтованную руку: «А это что? Комар укусил?» Я услышал чье-то нервное, сдавленное хихиканье. И тогда, без какого-то специального замысла, я почему-то ответил по-каталански: «Нет, это пуля». Батиста расхохотался: «Да ты шутник, Дамбо!» Потом, после паузы, добавил: «А ты что — теперь всегда будешь говорить только по-каталански?» Я повернулся к Батисте и, посмотрев ему в лицо, сделал поразительное открытие. С неожиданным ощущением победы, чувствуя себя почти как Рокки Бальбоа из игрового автомата — мускулистый, триумфальный, в шортах с изображением американского флага, вздымающий руки перед ревущими трибунами, тогда как поверженный противник лежит, распластанный, на полу ринга, — я понял, что теперь мне безразлично, что Батиста называл меня «недокаталонцем» и «Дамбо». Он был лишь пустым пижоном, сынком богатых родителей и безобидным задирой. Странно, что я совсем недавно боялся его. Еще более удивительным для меня стало то, что я не чувствовал желания мстить Батисте, поскольку у меня уже не было ненависти к нему. Вероятно, это и являлось лучшим способом мести.

Батиста сразу понял, что происходило у меня внутри. Смешки застыли на его губах, и, словно ища поддержки, посмотрел на Матиаса и остальных. Потом снова повернулся ко мне и, не отводя глаз, в которых уже не было ни сарказма, ни презрения — лишь одно замешательство, — опустил руку, давая мне пройти. Зашагав дальше по направлению к выходу, я произнес достаточно громко, чтобы все услышали: «С тобой — да, Батиста». В тот день я обедал дома с отцом, мамой и сестрой. После обеда, когда мы остались с отцом одни, он спросил меня, как прошел мой первый учебный день в школе. Он уже задавал мне этот вопрос за обедом, и я повторил ему ответ, сказав, что все прошло хорошо. Затем я поинтересовался, говорил ли он с отцом Батисты. «Пока нет, — ответил отец. — Я собирался сделать это завтра». «В этом уже нет необходимости». Отец пристально посмотрел на меня. «Все уладилось», — пояснил я. «Ты уверен?» Я кивнул: «Да».

Конечно, у меня вовсе не было полной уверенности в этом, но, как оказалось, я не ошибся. Наша встреча на школьной парковке убедила Батисту, что в то лето я перестал быть змеей и превратился в дракона. Моя первая победа над Батистой оказалась последней, и со второго дня учебного года его будто подменили. Он больше не пытался издеваться надо мной, наоборот, старательно избегал меня, а если ему все же приходилось когда-либо что-то говорить мне, то всегда обращался ко мне только на каталанском. Мои старые друзья с Катерина-Альберт тоже, казалось, переменились: сначала Матиас, а потом постепенно и остальные начали отдаляться от Батисты и стали искать дружбы со мной. Я понял, что авторитет можно потерять так же легко, как завоевать, и все мы поодиночке — почти всегда безобидные существа, но, объединяясь в группы, перестаем быть таковыми.