Читаем Закон Линча полностью

Валентин стоял около нее с правой стороны, отец Серафим — с левой. Курумилла находился возле друга.

Лицо больной все точно сияло, глаза блестели ярким огнем, и легкая краска покрывала ее щеки. Она казалась счастливой.

Воины, сочувствуя горю своего названного брата, молча сидели вокруг.

Вечер был восхитительный, легкий ветерок тихонько шелестел листьями деревьев, солнце садилось, погружаясь в розоватый туман.

Больная изредка произносила отдельные слова, которые сын ее благоговейно выслушивал.

В тот момент, когда солнце скрылось за вершинами гор, умирающая приподнялась, как бы побуждаемая к тому непреодолимой силой. Затем она обвела всех кротким и спокойным взором и, положив обе руки на голову сына, проникновенным голосом произнесла только одно слово:

— Прощайте.

В следующее мгновение ее не стало.

Все невольно опустились на колени.

Валентин склонился на телом матери, лицо которой приобрело особую, присущую умершим красоту, закрыл ей глаза, несколько раз поцеловал и, сжав в своей руке ее руку, свесившуюся из гамака, погрузился в молитву.

Всю ночь никто не тронулся с места.

С наступлением дня отец Серафим при помощи Курумиллы отслужил заупокойную обедню, и затем тело предали земле.

Все индейцы присутствовали при этой церемонии.

Когда все удалились, Валентин опустился перед могилой на колени, и, несмотря на уговоры миссионера и Курумиллы, пожелал провести еще одну ночь подле матери.

На рассвете друзья возвратились к нему и нашли его все еще стоящим на коленях и молящимся. Он был бледен, с измученным лицом, а волосы, еще накануне совершенно черные, кое-где серебрились сединой.

Что произошло в эту долгую ночь? Какую тайну умершая открыла ему?

Отец Серафим пробовал его утешить, но охотник только печально качал головой.

— Зачем? К чему? — повторял он.

— Валентин, — сказал наконец миссионер, — вы, всегда такой твердый, вдруг ослабли, как дитя. Горе победило вас без борьбы, так как вы не хотите бороться. Но вы забываете, в конце концов, что не принадлежите себе.

— Увы! — воскликнул охотник. — Что же мне осталось?

— Бог! — строго сказал священник, указывая на небо.

— И прерия, — прибавил Курумилла, указывая рукой на восходящее солнце.

Яркий луч светила отразился в черных глазах охотника, он встряхнул головой и, бросив на могилу последний взгляд, полный нежности, произнес охрипшим голосом:

— Прощайте, матушка!

Затем обратился к индейскому вождю.

— Идем! — сказал он.

И Валентин начал новую жизнь.