Все вышли из мехмонхоны на задний двор и задворками выбрались на тропу, ведущую к кладбищу. На просторе, на солнечном свету, немного полегчало. Соседки шли впереди меня и вели странный разговор.

Тётушка Лепёшка:

– Дай Бог, чтобы его тело оказалось хокú.

Тётушка Кубышка:

– Наверное, окажется. Умар был мужчиной крепким, сильным…

Я догнала их и спросила:

– Тётушки, о чем вы говорите?

Тётушка Кубышка сказала:

– Не знаешь разве, доченька? Покойники бывают двух родов: хокú и бодú.

– Как это? Земляные и ветряные?

– Да, – сказала тётушка Лепёшка. – Которые хокú, земляные, – те сохраняются долго, не разлагаются.

– Которые бодú, те свойство ветра имеют, – дополнила тётушка Кубышка. – Истлевают быстро, становятся страшными. Если так, то Хатти-момо вас отговаривать станет. «Нет нужды смотреть. Зачем это?» – скажет.

Мне стало страшно. Я боялась даже вообразить, что увижу…

Кладбище было окружено невысокой каменной стеной, как обычное поле. Но росли на нём лишь палки, воткнутые возле низких могильных холмиков. К концам палок привязаны белые лоскуты, рога, а к одной фарфоровый чайник, расписанный ярко-красными розами…

Хатти-момо остановила женщин:

– Стойте, не подходите. Я открою могилу и посмотрю на лицо покойного. Если страшное, вам лучше не глядеть.

Женщины заохали, запричитали.

– Дайте кетмень, – приказала Хатти-момо.

Тётушка Кубышка подала и сказала:

– Бабушка, я помогу.

– Сама!

Хатти-момо ухватилась за древко и поволокла кетмень за собой, как муравей соломину. «У неё сил нету, чтобы и такую-то лёгкую железку поднять, – тупо подумалось мне. – Как она сумеет копать?»

Хатти-момо доковыляла до одного из холмиков, ничем не отличного от соседних, я поняла, что это папина могила. Мой папочка зарыт под этой земляной кучкой? Нет, представить невозможно…

Хатти-момо остановилась, шепча молитву. Женщины разом затихли и молча следили за ней с пугливым любопытством. Старушка откинула длинные рукава, взмахнула кетменём. Разгребла рыхлую землю, прокопала в ней небольшую яму – смотровое окошко, отбросила кетмень и отошла в сторону.

Женщины зашептались:

– Пережидает, пока пар покойника выйдет…

– Очень для человека вреден…

Хатти-момо постояла немного, вернулась к могиле, вгляделась, протянула руку и что-то в дыре обтёрла концом рукава. Мне даже думать было страшно, что она обтирает…

– Можно посмотреть, – сказала Хатти-момо. – Подойди ты, вдова.

Тётя Бахшанда подошла, присела рядом с отверстием. По её лицу невозможно было догадаться, что она видит и что чувствует. Потом Хатти-момо сказала:

– Теперь пусть дочь посмотрит.

Не помня себя, я пошла к могиле. Решила, что не буду смотреть. Но когда опустилась рядом с тётей Бахшандой и краем глаза увидела, как солнечный свет уходит в земляную дыру, словно в какую-то воронку, что-то заставило заглянуть туда. Я слышала, как одна из женщин сказала: «Уведите девочку», но не могла тронуться с места и оторвать взгляда от незнакомого мёртвого лица в дыре…

Бахшанда обняла меня.

– Пойдём, дочка.

Я почувствовала её живое сильное тело и прижалась к нему.

И в это время внизу, в отдалении – в кишлаке? – внезапно раздались выстрелы.

– Дети! Дома дети остались! – закричала тётя Бахшанда.

Женщины закричали и, спотыкаясь о могильные холмики, побежали вниз по склону к ограде кладбища. Я побежала вместе со всеми, но остановилась, оглянулась и увидела, что Хатти-момо кетменём забрасывает сухой землёй дыру в папиной могиле.

12. Карим Тыква

У хлеба – вкус Зарины. У похлёбки тоже. Сажусь похлёбку есть, Зарину вспоминаю. Чай пью, а Зарина будто рядом. У чая – аромат, как у Зарины. Утром в тени продрогну, от счастья дрожь берёт – скоро на Зарине женюсь. Днём на солнцепёке согреюсь, в жар бросает – Зарину обнимать, целовать буду… Коровью лепёшку на земле увижу – радуюсь, вспоминаю: Зарина в нашем доме корову доить будет. Автомат чищу, запах масла напоминает: «Долго ждать придётся». Думаю: «За делом время быстрее пройдёт». Три раза автомат разбираю-собираю. Пусть Зарина узнает, какой я умелый, ловкий… Куда ни иду – к Зарине иду. Все дороги к ней ведут. В любую сторону пойду, обязательно к Зарине приду, но очень долго идти. Печалюсь: «Почему так далеко?»

Утром Даврон говорит: «В Талхак поедешь. Ты местный, кишлак знаешь – за гида сойдёшь».

Кто такой гид, не знаю, но радуюсь – с Зариной встречусь. Едем. Шухи-шутник рядом сидит. Спрашиваю:

– У тебя жена есть?

По-хорошему спрашиваю. Он:

– Зачем интересуешься? – спрашивает. – Не сам ли жениться задумал? Нет, братишка, не женись.

– Почему?

– Опасно, – Шухи говорит. – Жены разные попадаются.

– У меня хорошая будет, – говорю.