Читаем Заххок полностью

Очнулся, одурелый со сна, и не сразу понял, где это я. Какая-то комната. Большая. Вдоль стен на полу – два ряда матрасов. Народ – кто спит, кто проснулся, сидит на постели, трёт глаза и чешет яйца…

Лучше бы не просыпался… Казарма!

Затем и жаба пробудилась. Пока я спал, она дремала в груди тёмным комочком. Вроде, её и нет. Едва проснулся – тут как тут: распухла, налилась тяжестью, улеглась на сердце, будто валун, и забормотала: «Сестру не уберёг. Сестрёнке не помог. Зарину не cпас. Убийцу отца не нашёл. Мать и сестру в горы затащил…» Хоть ножом себя режь, чтоб её из груди выдрать…

Поселилась неделю назад, когда я узнал о свадьбе. В первые дни, бесилась ужасно. Сердце когтями рвала, клыками нутро выгрызала. Я от отчаяния и боли едва не рехнулся. Теперь она не то, чтоб подуспокоилась, а просто когти и зубы спрятала. Давит и давит. Перешла на постоянный режим. Или это я отупел?

В общем, лежу, думаю: встать, что ли? Не было ни сил, ни желания. И не заставляет никто. Даврон отбыл в карательную экспедицию, а без него – полный копец утренним зарядкам, построениям, чистке оружия и всему такому. Для всех – дом отдыха. Для меня – хуже концлагеря…

Слышу, рядом пацаны разговаривают. Ахмад говорит:

– Я сейчас воду бросать ходил, ребят Гурга видел. Веселятся, радуются… Отправились куда-то. Я у Тошмата-повара спросил: «Зачем приходили? куда пошли?» Он сердится: «Э, говнюки, жопошники! – говорит. – Меня разбудили, чай кипятить заставили. «Быстрей, быстрей, – торопили. – В горы едем. Зухуршо на охоту собрался, охранять его будем». Чая не дождались, ушли. Зачем зря просили? За водкой приходили. Два ящика взяли, с собой потащили…»

Меня аж подбросило. Завопил:

– Давно ушли?!

– Только что.

Наконец-то! Шанс подобраться к Зухурке! В горах я его и замочу. Автомат у кого-нибудь из охраны утащу или просто камнем по голове… Кое-как натянул штаны, рубаху и – бегом за бесами. Догнал на площади. Идут рыл десять. Впереди – Гург с Куском. Я пристроился рядом.

– Гург, здорово.

Он даже ухом не повёл. Отозвался Кусок:

– Чего надо?

– Возьми меня с вами.

– На хер ты нужен?

– Ну, поднести что-нибудь, подать… Подбитых уток, как собака, из воды таскать…

– А тебе оно?

– Охоту люблю.

– Вот и иди в манду… на мандавошек охотиться.

– Пожалуйста. Очень тебя прошу.

Гург буркнул:

– Кусок, объясни ему.

Тот взял меня за шиворот, развернул и пихнул назад.

– Вали, пока жив.

Я бы от них не отстал, пусть даже до полусмерти измудохают, лишь бы взяли, но понял – просить бесполезно. Не возьмут. Поплёлся назад в казарму. Жаба выпустила когти, ощетинила колючки и затопталась, закружилась, чтобы посильней душу расцарапать. Я закричал от нестерпимой боли. Какой-то мужик возле магазина посмотрел на меня с испугом, но без удивления. Люди здесь уже ко всякому попривыкли…

Я все эти дни держался. Убеждал себя, что найду способ наказать Зухурку, а потому нельзя засирать мозги дурью. Надо ждать. Постоянно быть наготове… И вот дождался! Нет, после такого облома терпеть больше не могу. Сил не осталось…

Повезло хоть, что торчки сидели на обычном месте – на берегу, за развалинами какого-то низкого каменного заборчика. По привычке ныкались, хотя прятаться было ни к чему – вместо Даврона за главного остался мудила, который на всё забил. Пацаны расположились кружком, человек пять-шесть. Давронские, а с ними один бес и какой-то кишлачный. В общем, доплёлся я до торчков и встал столбом. Не знаю, что сказать… Они на меня как-то странно вытаращились. Молчат. Похоже, думают: вот урод, на халяву припёрся…

Потом Сироджиддин, которого вся толпа на русский манер Серёжей зовёт, спрашивает:

– Пыхнёшь?

Сам предложил, я даже попросить не успел. С чего это он щедрый? Да какая разница! Плюхнулся на землю с ним рядом. Серёжа интересуется:

– Пробовал когда-нибудь?

Киваю. Травку курил пару раз из любопытства. Ничего интересного. Ребята говорили, без привычки кайф не поймаешь, но пусть другие ловят. Мне без надобности. Я не ради кайфа, а чтоб жабу травануть.

Они как раз начинали с нуля. Кишлачный замакерил в центре очажок: установил два камня, наломал между ними веток, запалил. Серёжа расстелил перед собой на траве цветастый носовой платок с кисточками и блестками по углам. Выложил портсигар из самоварного золота, пару проволочек и тонкую камышинку.

Одну из проволочек сразу же сунул концом в огонь. Раскрыл портсигар, отщипнул от сплющенного комка бурого пластилина толику размером со спичечную головку. Скатал в шарик, насадил на вторую проволочку и протянул мне:

– Держи повыше. И тростинку в рот вставь.

Вынул из огня проволочку и поднёс раскалённый докрасна конец к шарику. Пошёл едкий дым.

– Тяни, – приказал Серёжа.

Я поднёс тростинку вплотную к шарику, затянулся. Горький дым обжёг нёбо и горло. Я закашлялся.

– Добро зря не переводи! – крикнул Серёжа.