Читаем Заговор бумаг полностью

— Ты представить себе не можешь, Бенджамин, как эти перемены пугают людей. Они перестали понимать, в чем заключается ценность или как оценить собственное состояние, когда его стоимость меняется каждый час. Прятать золотые слитки под полом безумно в наше время, так как держать драгоценный металл без дела, в то время как он мог бы порождать новый металл, значит терять деньги. Но, с другой стороны, играть с фондами тоже рискованно. Многие нажили огромные состояния, но многие потеряли их на спекуляциях с фондами. А спекуляции, как ты понимаешь, невозможны без биржевых маклеров, каким был твой отец. Однако даже те, кто разбогател на биржевых сделках, относятся к людям, подобным твоему отцу, с ненавистью и презрением, поскольку маклеры стали символом перемен, которые так тревожат людей. Те, кто потерял деньги, как ты понимаешь, ненавидят маклеров еще больше. Видишь ли, сложилось мнение, что финансы — это игра, правила и результат которой регулируют люди, прячущиеся в тени. Они наживаются на удачах и неудачах других, а сами всегда остаются в выигрыше, поскольку это они устанавливают цены на рынке. По крайней мере так думают многие.

— Абсурд, — сказал я. — Как те, кто покупает и продает акции, могут устанавливать на них цену?

— Прежде всего ты должен понять: чтобы маклеры могли зарабатывать деньги, стоимость фондов должна колебаться. Иначе нельзя будет их покупать и продавать с выгодой.

— Если стоимость государственных ценных бумаг фиксированная, — спросил я, — почему цены на рынке колеблются?

Дядя улыбнулся:

— Потому что цена выражена в деньгах, а стоимость денег меняется. Если не удался урожай и не хватает продуктов, на один шиллинг можно купить меньше, чем если бы продукты были в изобилии. Точно так же, если ведется война и торговля затруднена: многих товаров не хватает и они становятся более дорогими, поэтому, стоимость денег понижается. Угроза войны или голода или, наоборот, перспектива хорошего урожая или мира будут влиять на стоимость ценных бумаг.

Я кивнул, довольный собой, что понял эту концепцию.

— Теперь представим, что я бесчестный биржевой маклер, — весело сказал дядя, предвкушая игру, — и я хочу продать государственные ценные бумаги, которые оцениваются по курсу один двадцать пять, то есть на четверть дороже их изначальной стоимости. И, скажем, ходят слухи, что между Пруссией и Францией назревает конфликт. Результат этого конфликта обязательно скажется на ценах у нас, поскольку если победит Пруссия — это будет означать победу над нашим общим врагом, в то время как победа Франции усилит нашего врага и сделает войну между нами более вероятной, а во время войны покупательская способность денег уменьшается.

— Понимаю, — сказал я.

— Наш бесчестный маклер считает, что победит Франция и что цены на государственные ценные бумаги упадут, поэтому он хочет от них избавиться. Что он делает? Он распускает слухи, что Пруссия обязательно победит, то есть он убеждает окружающих в обратном тому, что думает на самом деле. Он публикует в газетах статьи соответствующего содержания.

Вдруг на бирже появляются спекулянты, которые начинают скупать все, что могут. Наш друг продает по курсу один тридцать пять, а когда Пруссия проигрывает сражение, стоимость бумаг падает. Те, кто купил бумаги у брокера по завышенной цене, терпят большой ущерб.

— Бы ведь не хотите сказать, что люди практикуют подобные схемы или что мой отец это делал?

— Ба! — Он махнул рукой. — Манипулируют ли маклеры слухами, чтобы изменить цены на акции в свою пользу? Некоторые манипулируют, некоторые нет. Если манипулируют, то это привилегия людей со связями в правительстве, уровня директоров Банка Англии. Они действительно контролируют, что имеет ценность, а что нет. И это — огромная власть.

— Прибегал ли мой отец к подобным хитростям? — спросил я прямо.

Дядя вскинул ладони к потолку:

— Я никогда не вмешивался в его дела. Он занимался своим делом, как считал правильным.

Я не придал значения тому, что дядя уклонился от ответа. Дело было не в этом. Я сам знал ответ. По крайней мере, еще будучи мальчиком, я знал об одном случае, когда мой отец обманул человека. Узнав об этом, я, хотя был тогда совсем маленьким, не мог понять, как ему удалось это сделать. У него не было ни обаяния, ни обходительности моего дяди. Вероятно, его вежливое нетерпение принималось за честность.

— Даже если он не занимался манипуляциями, — продолжил я, — он продавал, когда, по его мнению, ожидалось падение цен. Разве это не обман?

— Ему никогда не было точно известно, что цены упадут, и, естественно, много раз он ошибался, но не так часто, как оказывался прав. Если я покупаю у тебя что-либо, у меня много сомнений, но в одном я уверен — в том, что ты хочешь расстаться с тем, что продаешь. Когда твой отец продавал, он рисковал так же, как и те, кто у него покупал,

— И тем не менее, когда он угадывал верно и цены падали, его обвиняли в бесчестности.

— Это неизбежно. Так всегда бывает, когда кто-то проигрывает. Разве не так?