Читаем Загадочный человек полностью

...Но этим еще все зло не исчерпывалось: помимо ввергавшего Бенни в отчаяние обстоятельства, что Г. 3. Елисеев искал сотрудничества при изданиях М. Н. Каткова, оказалось, что этого же добивался у редакторов "Московских ведомостей" и сам Н. Г. Чернышевский и что искательства этого тоже были отклонены... Бенни бегал, осведомлялся, возможно ли, слыхано ли что-нибудь подобное, и узнал, что все это и возможно и слыхано. С этой поры его все поражало: он, например, был "поражен", что Вас. Ст. Курочкин писал во время крымской обороны патриотические стихи, обращавшие на него взыскующее внимание начальства, а Григорий Захарьевич Елисеев сочинил "жизнеописание святителей Григория, Германа и Варсонофия казанских и свияжских" и посвятил эту книгу "Его Высокопреосвященству, Высокороднейшему Владимиру, Архиепископу казанскому и свияжскому" (Так как книга эта, может быть, знакома далеко не всем, интересующимся разнообразием дарований ее автора, то я выписываю здесь обращение г-на Елисеева к владыке казанскому и свияжскому при посвящении ему сего сочинения. Вот от слова до слова эти смущавшие Бенни строки: "Высокопреосвященнейший Владыко, Милостивейший Отец и Архипастырь! С Вашего архипастырского благословения я начал труд сей; при Вашем постоянном внимании продолжал его, Вам и приношу сию малую лепту моего делания. Высокопреосвященнейший Владыко! Примите с свойственным Вам снисхождением мое скудное приношение, да Вашим снисхождением ободрится к большим трудам недостоинство трудящегося. Вашего Высокопреосвященства, Милостивейшего Отца и Архипастыря нижайший послушник, Казанской Духовной Академии бакалавр Григорий Елисеев". Этот тон возмущал Бенни, и мне кажется, что такое посвящение в самом деле довольно любопытно как для современников автора, так, особенно, для будущего историка литературы нашего времени, который по достоинству оценит искренность литературных трудов этого любопытного писателя и прозорливость "снисхождения, одобрявшего недостоинства трудившегося". (Прим. автора.)). Но что уже совсем срезало Бенни, так это некоторые стихотворения столь известного поэта Николая Алексеевича Некрасова. Я говорю о тщательно изъятой Некрасовым из продажи книжечке, носящей заглавие "Мечты и звуки". Я уберег у себя эту редкость нынешнего времени, и Бенни переварить не мог этой книги и негодовал за стихи, впрочем еще не особенно несогласные с позднейшими мечтами и звуками г-на Некрасова. Таково, например, там стихотворение, в котором г-н Некрасов внушал, что:

От жажды знанья плод не сладок!

О, не кичись, средь гордых дум,

Толпой бессмысленных догадок,

Мудрец: без бога прах твой ум!

Поэт, советуя "мудрецу" не упорствовать и не изнурять себя науками, пел:

Не жди, не мучься, не греши;

С мольбой возьмись за труд по силе,

Путь к знаньям верой освяти

И с этим факелом к могиле,

Всего отгадчице, гряди.

Поучая "мудреца" идти этою дорогою, г-н Некрасов был строг я сурово наказывал "мудрецу" даже не любить людей, которые думали бы иначе идти к "отгадчице":

И разлюби родного сына

За отступленье от творца!

Поэтической просьбы же г-на Некрасова к графу Михаилу Николаевичу Муравьеву, когда поэт боялся, чтобы граф не был слаб, и умолял его "не щадить виновных", Артур Бенни не дождался, да и, по правде сказать, с него уже довольно было того, что бог судил ему слышать и видеть.

Бенни во всей этой нечистой игре с передержкой мыслей не мог понять ничего, да и укорим ли мы в этом его, чужеродца, если только вспомним, что наши коренные и умные русские люди, как, - например, поэт Щербина, тогда до того терялись, что не знали уже, что оберегать и над чем потешаться? Припомним только, что считал смешным и "комическим" Щербина, составитель весьма хорошей, если не самой лучшей книги для русского народа, стало быть человек способный более, чем чужеземец, проникать, в то, что совершалось в нашей жизни. Покойный Щербина написал:

Когда был в моде трубочист,

А генералы гнули выю;

Когда стремился гимназист

Преобразовывать Россию;

Когда, чуть выскочив из школ,

В судах мальчишки заседали;

Когда фразистый произвол

"Либерализмом" величали;

Когда мог Ольхин быть судьей,

Черняев же от дел отставлен;

Катков преследуем судьбой,

А Писарев зело прославлен;

Когда стал чином генерал

Служебный якобинец Стасов

И Муравьева воспевал

Наш красный филантроп Некрасов,

Тогда в бездействии влачил

Я жизни незаметной бремя

И счастлив, что незнаем был

В сие комическое время!

Он был счастлив тем, что стушевался и спрятался в "сие комическое время".

Чем он обстоятельнее Артура Бенни и много ли его солиднее относился ко своему времени?

Но возвращаемся к герою нашего рассказа.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Бенни порою доходил то до нервных слез, то до отчаяния, то до не оставлявших его столбняков, из которых два были особенно продолжительны и страшны. Он видел, что был кругом обманут, одурачен, разбит, оклеветан, смещен в разряд мальчишек, обобран и брошен в запомет.