Читаем Загадки любви полностью

Ха-ха-ха! Глубокой ночью благополучно вернулся домой. Посмотрел, как проехал по темному переулку фургон «Хлеб», посмеялся и… вернулся! Завершая игру – кладу ее результат, то бишь сию рукопись, в конверт. Запечатываю и надписываю:

«Евгению Евгеньевичу Ч. – в собственные руки в 2000 году».

…Эту увлекательную игру ровно двести лет назад придумал мой прапра, тот самый легендарный граф Евгений Ч. (Кстати, это с его легкой руки и в его честь все мужчины в нашем роду Евгении.) Так вот, каждые пятнадцать лет прапра писал самому себе – письма в будущее. Эти письма он обычно заканчивал описью имущества. И я тоже, вослед за ним, подвожу итог: «Итак: кожа у меня белая, гладкая, лоб обычный, три глубокие морщины, глаза голубые, видят без очков, волосы русые, вьются от природы, седина только на висках…» Представляю, во что бы вы все это превратили. Евгений Евгеньевич, скажем, за пятнадцать лет пользования!! Надеюсь, что, прочтя сию рукопись, вы не осудите меня за минутную слабость, за этот русский сплин, но добро скажете: «Ах, как он был еще молод!»

Быстро светает. Рассеиваются тени над Москвой-рекой… Боже мой, сколько еще всего будет!..

Жить так жить, черт побери!

А если вот так закончить сию книгу:

«Конверт с этой рукописью и надписью «Евгению Евгеньевичу Ч. – в собственные руки в 2000 году» обнаружили на его письменном столе, когда составляли опись имущества.

Случилось это на следующий день после того, как ночью его задавил фургон «Хлеб», который на скорости завернул в переулок».

Хотя можно присовокупить еще листочек. Его листочек.

Запись Д., видимо, из последних (была в тетради на том письменном столе – на нее падали комья грязи с висящих башмаков).

Я знал: его здесь быть не могло. Он был далеко отсюда, в другом городе, в другой стране. Но он стоял в моей комнате. Он подошел к моей кровати и сел в ногах. И начал:

– Давным-давно я дал тебе прочесть ту книгу. Там было написано:

«Светает. Ты стоишь на берегу реки. Прекрасный город видится тебе в рассветном сумраке на другом берегу. Но долог, ох, как долог путь туда, может, всю жизнь надо идти. И нет перевозчика-водогребщика, самому добираться надо. И вот уже закат, – а ты по-прежнему все стоишь на берегу, ощущая невыразимую тоску… и по-прежнему не двигаешься… О, попроси, попроси Его – пусть поможет бедной измученной душе!.. Смирение и упование – разве понимал ты это, когда гордился молодостью, силой, трудами своими… И все вмиг пролетело – и нет веры в труды, и нет молодости и силы…»

Смирение и упование… Смирение и упование… Да, да! Как же я раньше?..

Я лежал в траве. День догорал. За деревьями блестела река в заходящем солнце. Солнце опускалось за вершины сияющих розовых сосен, и таинственная синева пришла на небо… Я смотрел, как у моего лица ползла по травинке божья коровка… медленно вверх, обнимая травинку. Солнце зашло за лес – и облака горели холодным золотом. И свет неба был… о Боже, как сжалось сердце от сладостной красоты. И тогда в мире наступила тишина. Ах, какая невыразимая, трепетная тишина была всюду! И вдруг я ясно почувствовал чье-то присутствие. И восторг, ликующий, невыносимый восторг заполнил все мое существо. И купол небес распахнулся… и впустил меня. Задыхаясь, плача от невыразимого счастья, я лежал на земле, но я был – всюду.

Я плыл в синеве. Я ощущал такую красоту… и ширь – без предела. Я видел горы, снег на горах, я видел леса, равнины, толпы людей, города… И все это ликующе летело сквозь меня… или я летел сквозь все это, уже ощущая чьи-то ласковые теплые ладони… Они готовились принять меня… Любовь, любовь… смирение и упование… Все остальное ошибка, суета – все мои труды и все дни.

Господи, как же болит печень, пропитая печень… болитболит-болитболитболит».

Конверт с рукописью «Наш Декамерон. Полные и краткие тексты»[1] и адресом «Евгению Евгеньевичу Ч. – в собственные руки в 2000 год», а также пожелтевший листок, озаглавленный «Попытка романа», были найдены на его письменном столе.

Случилось это на следующий день после того, как глубокой ночью его раздавил автофургон «Хлеб», свернувший на скорости в темный московский переулок..

Смешок.

Потом зажгли свечу – и тускло вспыхнули золотое шитье и эполеты… Вся глубина камеры оказалась заполнена толпой: лица терялись во тьме, лиц не было – только блестели мундиры…

Потом свечу передвинули – и из тьмы возникли очертания женской фигуры. И тогда старик, державший свечу, протянул к ней руки…

И вновь раздался его сухой, щелкающий смешок.

Старик этот и был Михаил Сергеевич Лунин.

А потом он зашептал, обращаясь туда – в темноту – к Ней: