Читаем Загадки любви полностью

Как-то ночью приди они с зятем в кабинет предрика. Свечу на стол поставили, чтоб лампу не зажигать. Ну, сделали они свои дела – и заснули. Потому поддамши были. А свеча и упади. И сгорел райисполком. Как сами-то живы остались!

Дед замолчал, наверное, задумался. А может, горевал о сельсовете.

– А дальше, дальше-то что было? – посыпались вопросы из темноты.

– Дальше, – обстоятельно сказал дед, – муж секретаршу бил.

– Какую секретаршу?

– Председателя секретаршу. С синей рожей секретарша ходила. У нее серебряная свадьба готовилась, она и купи ящик водки и поставь от мужа в райисполком в сейф, чтоб не выпил.

– Ну, а с сеструхой-то?

– Суд был, – радостно сказал дед. – Судом ее судили. Судья у нас новый – женщина. А в универмаге как раз сапоги должны были давать японские. Ну, милиционер прибежал сказать: он в универмаге всегда стоит, пластинки слушает. А я в это время на суде в зале сижу. И все это дело сразу раскусил. Как она, судья-то, заседание остановила – вроде бы посовещаться, – я сразу шасть в универмаг. Два раза ошибался – ложная была тревога. А в третий раз точно – завезли. Хорошо, что универмаг от суда через дорогу. Так между судом и магазином мы все и бегали. И новая судья тоже. Я был тридцать седьмым по переписке. Тридцать седьмым меня переписали. Купил красные японские. Они у нас в передней стоят теперь. Красивые, но дорогие, падлы.

– А с сеструхой-то, с сеструхой-то что? – орали уже со всех сторон.

– Присудили, – ликовал дед, – будет выплачивать в райисполком по сколько-то рублев в месяц из зарплаты. За тыщу лет выплатит.

– А что ж ее не приговорили-то?

Дед задумался. А потом сказал совсем радостно:

– А за что ж ее? Она невиноватая. Потому не с блядства легла с зятем-то. У нее Нюрка, дочка, водянкой заболела. Раздуло дочку всю. Вот она, чтоб зять на сторону не гулял… и встречалась в райисполкоме. Жалко ей зятя было, и дочку тоже. Все-таки не чужие.

Я даже застонал: ну конечно же! Это была она – величайшая история про Любовь. Сколько тут всего: и любовь к дочери и к зятю, и свеча, и суд, и болезнь, и кровосмешение, рок, и обнародование, и позор, и справедливости конечное торжество. Но главное – чистота! Чище я слыхивал только частушку:

Наступила тишина.

И раздался оглушительный голос – голос Д.

Как же все перепугались!

Но тотчас в темноте захихикали…

Услышав это пьяное хихиканье, мы с облегчением поняли: это вошла поддатая актриса Л. – и врубила принесенный магнитофон. На полную мощность.

Голос занудливо и без выражения читал последний сценарий Д. Все благоговейно внимали…

Ах, до чего мы любим голоса покойников! Включаю в воскресенье телевизор, а передо мною лицо знаменитого певца, который давно помер. И покойник глядит на меня так приветливо и поет с экрана интимным голосом: «Все еще впереди… все еще впереди…» Напоминает, родимый. «Голодные послевоенные…» – грохотал между тем в темноте голос моего друга Д., уже познавшего, что впереди.

В мутном сумраке наступившего рассвета голосом Д. заканчивался «Наш Декамерон».

Тракт. Деревенька у самого тракта. Все сверстницы давно вышли на дорогу, проголосовали – и увезли их ревущие грузовики в город, где «все свои да наши»… В городе Магадане жил теперь ее брат.

Она выросла. Поднялась ее грудь, и глаза синие-синие. И все чаще выходила она продавать ягоды у дороги. И тогда тормозил грузовик, и молодой шофер с бешеными глазами:

– А ну, поедем, красивая?

Брат посылал письма из Магадана, и она читала их вслух матери. И одна у нее была мечта – в Магадан.

Брат обещал, что заберет ее. Но дни шли, и месяцы тоже, но не забирал ее брат в Магадан.

Ей восемнадцать. Время уходит. Выгоревшие волосы цвета спелого пшена и запах молока от кожи.

Ей восемнадцать и три месяца.

И не остереглась. Вышла утром на тракт, тотчас тормознул грузовик, и веселое, в обрамлении кудрей лицо из кабины:

– Куды надо?

– Магадан далеко, дядечка?

Он сразу смекнул. И, стараясь не глядеть на ее грудь, на ее полные ноги, сказал:

– Далеко ли, близко, а довезу.

– А вы кто ж такой?

– Я шофер Иван-царевич. Везу не те грузы не в то место. Эх, жизнь шоферская: впереди баранка, а сбоку дурак.

И он уже открывал ей дверцу и рывком втянул ее в кабину. С ревом помчались они по тракту, и назад ушла ее деревня. И сразу охватил ее страх:

– Дяденька, вернись обратно.

Они мчались целый день, и целый день она его молила, а к ночи охрипла. Они встали на дороге, он накормил ее в кабине.

– Ну, что дрожишь, молодая?..

Потом она плакала и к утру надоела шоферу. Шофер был веселый парень. И он передал ее другому шоферу, который ехал назад. И попросил того шофера:

– Довези Машку до дома.

И подмигнул.

Другой шофер тоже сразу все понял…

А потом – новый шофер. Так кружилась она по веселому тракту, по безбожному северному тракту. Платье ее смялось, волосы слиплись и запах молока совсем исчез. Только синие глаза и остались. Ясноглазая.