Читаем Загадки любви полностью

– Здравствуйте, дорогой. – Лицо опрометчиво протянуло руку Тургеневу.

И Тургенев с таким чувством схватил руку начальства, будто решил утянуть его на тот свет. После некоторой борьбы лицу удалось все-таки спасти свою руку, и он повернулся к режиссеру:

– Какие вопросы? Какие проблемы? Ну-ка, давай! В критическом стиле! Он нынче моден!

Отвратительный мгновенно накаляется, лысина его багровеет:

– Проблема – одна: все дерьмо! Заканчиваю картину на дерьмовой пленке, с дерьмовой администрацией, с дерьмовым…

– Это очень плохо, – перебивает лицо. – А то, что заканчиваешь, – очень хорошо. Значит, не все дерьмо? Кстати, что собираешься снимать дальше?

– Что собираюсь? – Отвратительный радостно накаляется. – То, что вы мне не даете двадцать лет подряд! Двадцать лет подряд гноите! – вопит режиссер в модном нынче «критическом стиле».

– Послушай, Александр Иванович… вы о чем-то кричите, а я не понимаю. Поспокойнее и членораздельно: что вы хотите снимать?

– «Женщину из Достоевского»! Об Аполлинарии Сусловой! Двадцать лет я прошу! Двадцать…

– Понял. Ну и снимайте…

– Ха-ха-ха! – саркастически заливается мой друг. – А не дают!

– Кто… не дает?

– Как – кто? Вы! Вы! Вы!!

– Первый раз слышу… Хотя… если положа руку на сердце: по-моему, это не принесет ни нам материального успеха, ни вам славы. Но если такой художник, как вы, мечтает… Да ради Бога! Мы слишком вас ценим, чтобы не дать вам возможность осуществить… Значит, сколько лет мечтаете? – спрашивает он с усмешкой.

– Двадцать… – растерянно отвечает Отвратительный.

– Надо же! Какое постоянство! Снимайте, снимайте, дорогой.

– Так что же… решено?

Мой бедный друг в странной панике.

– По-моему, вы знаете, я не бросаюсь словами… Кстати, кто у вас будет играть Суслову? – Лицо насмешливо глядит на режиссера.

Наступает страшная тишина.

– Да-да, нужна восхитительная молодая красавица, – продолжает лицо, ехиднейше улыбаясь.

Он определенно мне нравится. Мой друг совсем побледнел.

– Ну да ладно, такие вещи с ходу не решаются. Ах, какая нужна молодая красавица!

Следует знакомая церемония страстных рукопожатий, и Тургенев вновь безуспешно пытается утащить в гроб руководящего товарища.

А потом мы сидим с Отвратительным в пустом павильоне.

– Распретили… Распретили! – усмехаюсь я. – Видишь, как замечательно. Ты рад?

– Да они сейчас все разрешают!

– Бедный Д.! – продолжаю я. – Всего-то не дожил… Распретили… Ты думаешь, это… надолго?

Но мой друг не слышит. Мой друг, как всегда, вслух думает о себе:

– Что же делать?.. Двадцать лет не разрешали. Она за это время стала старая. Не могу же я ей этого сказать!

– Да, – говорю я, – не можешь.

– Только я тебя попрошу…

– Да, да, я понял… Никому об этом предложении! И главное, нельзя отказаться, это теперь будет просто смешно!

Он провожает меня через декорации. В опустевшем рыцарском зале уже нет балетных девушек. В полутьме в готических креслах сидят друг против друга сморщенная старуха и усатый старик. Старик читает вслух Пастернака.

Отвратительный усмехнулся:

– Она играла Натали Гончарову в двадцатом году в знаменитом фильме Пудовкина, а он в пятидесятых играл Сталина. Здорово похож, а?

Гляжу, действительно: старый Сталин упоенно читает Пастернака старухе Гончаровой.

– Но что же делать? – продолжает стонать мой друг. – Не могу я, не могу отказаться! Мне больше этого никогда не предложат!.. Проклятый день…

Он уже представил, что его ждет дома.

Мы распрощались, и я оставил его навсегда.

В декорациях моей квартиры меня поджидает суперзвезда в туалете Виардо. Это еще тот вид – госпожа Виардо на фоне моих книжных полок. Бедная, она еще не знает о посещении лица, она вся озабочена проблемой изъятия придуманного мною эпизода.

– Приходи сегодня на спектакль. Мы сможем увидеться. (Как всегда, в повелительном наклонении.)

– Да, хорошо бы нам увидеться сегодня. Завтра в ночь я улетаю.

– И куда же? (Как всегда, насмешливо, так что собеседник чувствует себя идиотом.)

– В Америку.

Ей все-таки приходится удивиться:

– Что это за поездка?

– Туристская. Буду путешествовать…

И я засмеялся. И она почему-то тоже.

Вечер. После спектакля поднимаюсь к ней в грим-уборную. Она просит подождать нежным голосом. Я топчусь в коридоре, выслушивая, как во всех грим-уборных знакомые славят друзей-актеров, дескать, как те гениально играли. Оглушительные звуки поцелуев напоминают хлопушки.