Читаем Загадка Пушкина полностью

Наконец, считаем уместным здесь же указать на замечательное сходство рассуждений, приводимых «Северной Пчелой», с сонетом Пушкина «Поэту». Он, т. е. поэт, по мнению «Северной Пчелы», свободен в выборе своего предмета, а Пушкин восклицает:

Воздав должное наблюдательности П. Н. Столпянского, вернемся к статье в журнале «Сын Отечества» за 1833 год. В ней Булгарин, осыпав поэта похвалами, патетически восклицает: «Итак, утешьтесь, любители Поэзии высокой, благородной, утешьтесь, истинные друзья таланта Пушкина! Сей талант не упал; он еще полон силы и жизни, но он, подобно соловью, теперь не в поре и не на месте пения»¹⁸⁵.

Опять же благосклонному критику приходится, в унисон с А. Ф. Воейковым, П. А. Вяземским и братьями Полевыми, мечтать о будущих грандиозных свершениях Пушкина. К тому времени со дня первой пушкинской публикации прошло вот уже без малого двадцать лет[18]. Талантливый поэт за такой внушительный срок вполне мог бы предъявить публике нечто большее, чем залог дальнейших радужных надежд.

Что всего поразительнее, ворчливо порицая неких «недальновидных критиков», провозгласивших «совершенный упадок» Пушкина, Булгарин высек самого себя. Именно он и как раз в таких выражениях весной 1830 года на страницах «Северной пчелы» (№ 35) немилосердно разгромил VII главу «Евгения Онегина», вышедшую, как и предыдущие, отдельной брошюрой: «Ни одной мысли в этой водянистой VII главе. Ни одного чувствования, ни одной картины, достойной воззрения». И, завершая пассаж, он припечатал сразу на двух языках: «Совершенное падение, chute complète!»¹⁸⁶.

В той рецензии Булгарин обрушил на Пушкина целый шквал ядовитых придирок и острых издевок: «Можно ли требовать внимания публики к таким произведениям, каковы, например, глава VII Евгения Онегина? Мы сперва подумали, что это мистификация, просто шутка или пародия, и не прежде уверились, что эта глава VII есть произведение сочинителя Руслана и Людмилы, пока книгопродавцы нас не убедили в этом. Эта глава VII — два маленькие печатные листика, — испещрены такими стихами и балагурством, что в сравнении с ними даже Евгений Вельский кажется чем-то похожим на дело»¹⁸⁷.

Балансируя на грани политического доноса, Булгарин ставил Пушкину в упрек, что его участие в недавней русско-турецкой войне, «удивившей мир и стяжавшей России уважение», не принесло плодов вдохновения: «Лиры знаменитые остались безмолвными, и в пустыне нашей Поэзии появился опять Онегин, бледный, слабый…. сердцу больно, когда взглянешь на эту бесцветную картину»¹⁸⁸.

Прежняя цветистая лесть сменилась категорическим поношением: «Все вводные и вставные части, все посторонние описания так ничтожны, что нам верить не хочется, чтоб можно было печатать такие мелочи! Разумеется, что как в предыдущих главах, так и в этой, Автор часто говорит о себе, о своей скуке, томленье, о своей мертвой душе (см. стр. 9, стих 5), которой все кажется темно, и проч. Великий Байрон уж так утомил нас всеми этими выходками, что мы сами чувствуем невольное томление, слыша беспрерывное повторение одного и того же»¹⁸⁹.

Словно бы начисто забыв свою прошлогоднюю статью в «Сыне Отечества», теперь критик не склонен защищать поэта от назойливых упреков во вторичности: «О том, что Онегин есть неудачное подражанье Чайльд-Гарольду и Дон Жуану, давно уже объявлено было в Русских Журналах»¹⁹⁰.