В учительской уже, разумеется, сидел Зеевальд, словно ждал меня, Зеевальд с красным лицом, с непомерным животом, который, возможно, доходил бы ему до коленей, не удерживай он его специальными широкими ремнями. «Уже слыхал, — сказал он, — давай-ка расскажи». Он предложил мне чаю из своего термоса, вернее, навязал силой, будто хотел завоевать право узнать каждую подробность происшествия. Зеевальд при любой возможности превозносил свой опыт, приобретя который он понял, что ничего в мире не ново. Все, что с нами случается или происходит, утверждал он, случалось или происходило с другими, набор наших переживаний и конфликтов раз и навсегда исчерпан, любая ситуация, которая покажется необычной, на поверку не более чем вторая заварка.

Я пил его переслащенный чай и испугался, увидев, как сильно дрожит моя рука — не столько когда брал чашку, сколько когда ставил ее на стол. Ну, по мере того как я описывал несчастный случай, побег пострадавшего, а затем встречу в фургоне, на лице Зеевальда все явственней появлялась характерная улыбка, высокомерная, не терпящая возражений улыбка, она вызвала у меня раздражение и заставила пожалеть, что я все ему выложил. Это был мой несчастный случай, мои переживания, и я, если на то пошло, все же имел право по-своему относиться к происшедшему и, главное, не столь уверенно истолковывать эпизод в фургоне. Для него же, Зеевальда, все уже было ясно. «Как у Гоголя, — сказал он. — Неужели ты не видишь?» Я был рад, что прозвенел звонок, позвавший меня в класс, и мне не пришлось выслушивать его объяснение, как мой случай выглядел в подлиннике.

Я никогда не расскажу ему, что и таксисты, и мужчина с перстнем ошиблись, назвав слишком высокую цену. Оказалось, вмятины можно было выпрямить изнутри. У меня осталось больше двухсот марок. Я никогда не расскажу Зеевальду, что еще раз посетил Лигнитцерштрассе, чтобы отдать остаток денег, что было это под вечер и что шел снег.

Окна фургона были темными, жилье выглядело покинутым или, по крайней мере, закрытым, но на мой несколько раз повторенный стук дверь открылась, и я опять увидел того самого мужчину, с красным платком в руке, которым он, видимо, обмахивался, словно веером. Прямо на кроватях сидело по меньшей мере шестеро, коротко постриженные, с пугливым выражением лица, попытавшиеся, когда я взглянул на них, спрятать рюмки с красным вином. Они сидели передо мной, словно их застали врасплох, а некоторые — словно их в чем-то изобличили, все на одно лицо, но ни тени страха в глазах.

Я сказал, что хотел бы видеть господина Юцкека. Мужчина с перстнем не знает никакого Юцкека, никогда не видел его, никогда не ухаживал за ним. Тут я понял, что он не вспомнит и меня, и, когда протянул ему оставшиеся у меня деньги, увидел на его лице выражение мрачной беспомощности: ему очень жаль, но не может же он брать денег, ему не принадлежащих. Я взглянул на сидевших в молчанье мужчин, казалось, все они без исключения похожи на Юцкека, и, уверен, приди я на следующий день, — они стали бы отрицать, что когда-нибудь видели меня. Несколько жилых фургонов стояли в ряд: может, я ошибся фургоном? Одно лишь знаю точно: уходя, я положил деньги на откидной столик.

Виктор Канисио

«Мы на тебя рассчитываем!»

(Из хроники эмиграции)

Дорога в рай

В шестидесятые годы было заведено приезжать в Федеративную Республику Германию на «Европабусе». Автобус отправлялся из Барселоны в шесть утра, в Хероне спускали последние песеты, потом без затруднений пересекали испано-французскую границу, делали остановку в Нарбоне и Монтелимаре, а поздним вечером приезжали в Лион и ночевали в гостинице по соседству с железнодорожной станцией, где обычно останавливаются те, кому не до жиру.

Очень может быть, что остановки во Франции устраивались по сговору с владельцами кафе и ресторанов, чтобы выкачать из нас деньги, а нам единственно был нужен туалет. Под неодобрительными взглядами официантов выстраивались длиннющие очереди, мы пили воду из-под крана — и в путь.

Мы были довольно неугомонные путешественники, путь нашего автобуса, забитого чемоданами, лежал во Франкфурт. Мы приближались к Страсбургу. На международном мосту через Рейн происходило братание с ФРГ.

— Всем сойти вниз!

Все сходили и стаскивали чемоданы. Начинался таможенный досмотр.

— У вас есть что предъявить таможне? — ногами и руками показывал таможенник.

— Нет, — отвечали ему кивком головы.

— Так-таки и нет? — уже бровями.

— Нет, — головой и рукой.

С выражением крайнего отвращения на лице таможенник принимался за чемодан. Для начала он вытаскивал литровую бутылку коньяка и говорил, что дозволено только ноль семьдесят пять. Находились такие, что начинали рядиться из-за этой четвертинки, другие с олимпийским спокойствием возвращали коньяк матушке-земле, а некоторые его попросту выпивали. Вторая бутылка могла дорого обойтись ее владельцу.

Помимо этого, ФРГ позволяла нам безнаказанно ввозить сорок сигарет любых марок и безо всякой дискриминации.

— Что это такое?

— Колбаса.

— Колбасу запрещено!

— Запрещено?