Читаем Зачем мы плаваем полностью

Не спешите слишком расстраиваться. Палеобиолог Нил Шубин объясняет, что строение человеческого тела является наследием древних рыб, рептилий, а также других приматов. В документальном фильме, снятом в 2014 году по его книге «Внутренняя рыба» (Your Inner Fish)[22], Шубин говорит, что «быть ихтиологом-палеонтологом очень полезно, если хочешь преподавать анатомию человека, поскольку часто лучшие принципиальные схемы нашего собственного тела обнаруживаются в других существах». Наследие рыб: их плавники, наши конечности – и то и другое развивается из одной группы клеток.

Внутри нас имеются интригующие следы водоплавающего прошлого. Если же мы храним в своих телах следы других животных, то, следовательно, отголоски определенных функций остаются в нас и пробуждаются при погружении в воду. Опустите двухмесячного младенца в воду лицом вниз, он задержит дыхание на несколько секунд, и его сердечный ритм замедлится, сберегая кислород[23]. Это не значит, что малыш благополучно поплывет, если бросить его в бассейн. По мере взросления младенцев и созревания их нервной системы эффект замедления частоты сердечных сокращений – элемент комплекса примитивных, или остаточных, рефлексов, включающего сосательный и хватательный, – слабеет.

Люди, однако, подобны копировальным устройствам. Мы учимся путем наблюдения всего – от схем движения до считывания эмоций людей, с которыми сталкиваемся, во всех областях, от изготовления инструментов и пищевых предпочтений до представлений о справедливости, спаривания и речи. «Ключом к пониманию того, как эволюционировали люди и почему мы сильно отличаемся от других животных, является осознание, что мы культурный вид», – пишет специалист по эволюционной биологии Джозеф Хенрик, влиятельная работа которого посвящена взаимодействию культурной и генетической эволюции. Кумулятивное социальное обучение – наша способность формировать широкомасштабный «коллективный мозг», в терминологии Хенрика, – наша уникальная особенность. Другие животные демонстрируют социальное обучение, но только люди делают это на совокупном культурном уровне, реально влияющем на генетическую эволюцию.

Хенрик иллюстрирует эту теорию кейсами из своих «Материалов о пропавших европейских исследователях» (дерзкое название!). Высадившись в новых, казалось бы необитаемых, местах (скажем, в Арктике или Австралии), европейские первопроходцы неизбежно умирали от голода, болезней или условий среды, кроме случаев, когда натыкались на аборигенов. Местные жители были крепкими и здоровыми, несмотря на так называемые суровые условия существования, и оставались такими тысячелетиями. Группы людей соединяются и создают массивы знаний, постичь которые не в состоянии ни один, даже самый умный, человек за время одной своей жизни: как изготовить острогу для рыбной ловли, из чего сделать костер, если нет древесины, как удалить токсины из ядовитого растения, чтобы оно стало съедобным. Палеонтологическая летопись свидетельствует, что культурная эволюция такого рода шла по меньшей мере 280 000 лет и что она бурно ускорилась в последние 10 000 из них.

Эта генно-культурная коэволюция помогает объяснить выдающийся эволюционный успех нашего вида на нашей планете. Каждый из нас в отдельности не обладает уникальными возможностями или умом, но способность приобретать, хранить, структурировать и передавать следующим поколениям постоянно возрастающий объем информации делает нас умнее любого отдельного человека или группы. Плавание и разные способы, которыми мы учим друг друга плавать, – часть этого коллективного культурного знания. Что касается плавания, критически значимыми являются не только формальные инструкции, – что делать! – но и способы передачи важности этого знания посредством историй, которые мы друг другу рассказываем.