Читаем Забвение полностью

Тем временем происходит завязка реального инцидента: мистер Джонсон, судя по всему, только что написал на доске УБЕЙ. Самый очевидный изъян в моих воспоминаниях об инциденте в целом – по большей части завязка травмы разворачивалась без моего ведома, так пристально я концентрировался на проволочных квадратах в окне, наполняя их следующим рядом сюжетных панелей о несчастной матери, миссис Симмонс, как она медленно вихляет на семейном автомобиле по заснеженным улицам района, выдергивает у себя пинцетом седые волосы, которые выглядывает в зеркале заднего вида, а также сценами об отце под снегопадом, который заводит огромное бензиновое устройство, немного похожее на мощную газонокосилку, но еще крупнее и с вдвое бо́льшим количеством вращающихся лезвий, а также характерно-оранжевого цвета, как костюмы спортсменов и охотников, – это фирменный цвет компании богатого владельца дома, а также цвет специальных штанов, какие владелец заставляет носить стоического и безропотного отца, – и начинает толкать машину через плотный влажный снег на подъездной дорожке особняка. Дорожка такая длинная, что, когда отец убирает ее полностью, приходится возвращаться и начинать сначала, потому что снегопад (который также видно на заднем фоне за сетчатым окном класса в Государственной школе для слепых и глухих, хотя маленькая Руфь о нем, очевидно, не подозревает) становится все сильнее и превращается в настоящую метель, причем мысленное облако отца на одной панели гласит: «Ну что ж! Не так уж и плохо – у меня хотя бы есть работа, и уверен, старая добрая Марджори найдет Каффи вовремя, чтобы вернуть питомца домой к возвращению Руфи из школы!» – пока на его лице написано терпеливое безропотное выражение, а шумное тяжелое устройство (которое выпускается по патенту владельца особняка, вот почему он заставляет мистера Симмонса носить унизительные оранжевые штаны) стирает белизну с дорожки, как стирает мел с доски влажными бумажными полотенцами ученик, оставленный после уроков. Посему я буквально не видел и не знал то, что начинало разворачиваться во время урока граждановедения, хотя мне столько раз рассказывали об этом событии одноклассники, полиция и «Диспетч», что кажется, словно я присутствовал тут в качестве полноценного очевидца с самого начала. По профессиональному заключению доктора Байрон-Мэйнта, административного психолога, я и был полноценным очевидцем, но пережил слишком сильную травму (по его приведенному термину, «контужен»; копию его оценки получил родитель каждого ребенка), чтобы признавать собственные воспоминания. Каким бы ни был грубым или превратным диагноз доктора Байрон-Мэйнта, под согласием с которым расписывались мои родители, он все же ограничил мою роль в судебной процедуре после инцидента. Интересно, что по странности взрослой памяти я до сих пор помню во всех подробностях ноздри доктора Байрон-Мэйнта, которые были зримо разных размеров и форм, и помню, как пытался представить, что же могло случиться с его носом ранее в жизни или, возможно, даже в животе матери, чтобы возникла подобная примечательная аномалия. Врач был очень высоким, даже по стандартам взрослых, и бо́льшую часть обязательного опроса я провел, заглядывая ему в ноздри и рассматривая подбородок. Еще от него пахло, как летом пахнет коврик в ванной комнате, хотя в то время я еще не опознал этот запах. Если честно, общим консенсусом стало, что доктор Байрон-Мэйнт нагнал на нас больше жути, чем даже мистер Джонсон, хотя вынужденное наблюдение за мистером Джонсоном, очевидно, стало бы травматичным опытом для любого, особенно для маленьких детей.