Читаем За Великой стеной полностью

…Израсходовали последние капли бензина. Теперь катер не имеет активного хода, его несет на восток течением. Когда усиливается ветер, мы разворачиваем парус. Чтобы сохранить направление, выбрасывали «якорь» — кусок брезента, он как парашют тянется под водой, оттаскивает корму, и нашу посудину не крутит как кожуру банана.

…Дядюшка Ван, старый гадальщик с базара, любил повторять изречение древних мудрецов: «Чем больше все меняется, тем больше все остается по-старому». Мне наплевать на мудрецов. Самая большая мудрость на свете — радоваться жизни. Я в сенанге[16], Мын спит. Он умеет спать. Потолстел даже. А мы с Балериной садимся в тень рубки, и она ластится ко мне или начинает с веселым визгом носиться по палубе, прыгать с каната на канат.

…Несчастье пришло. Оно должно было прийти. Зачем я не бросил узел Толстого Хуана на тропе!

Мын помешался на пакетах из полиэтилена. Он обложился ими и, полузакрыв глаза, бредит:

— Я отдам долги… Я куплю лавку… Я куплю костюм из английской шерсти… Я вставлю пять золотых зубов…

Балерина схватила один пакет и побежала. Мын озверел. Бросился за ней. Балерина думала, что с ней играют. Она дразнила Мына, и тот скрипел зубами, как оборотень. Мын бросился в рубку, выбежал с автоматом. Я повис на нем. Отнял автомат. Мын визжал, как предводитель стаи обезьян, а Балерина сидела на мачте и скалила зубы. Она не любила Мына. И чтобы насолить ему, разорвала пакет…

Балерина вкусила Белую Смерть.

Она отбросила пакет, и он упал за борт.

Не знаю, сколько кристаллов героина попало ей в ноздри, обезьянке много ли надо. Она впала в кайф. Сползла вниз, прошла на четырех лапах милю нас.

Мы стояли как заколдованные, мы не знали, что предпринять, мы боялись ее… И Балерина шагнула в воду, как китайский поэт Ли Бо.

Я молча пошел в рубку, вытащил на палубу свои пакеты и выкинул Белую Смерть в океан.

— Убью! — закричал Мын. Он опять схватил автомат и нацелился мне в грудь.

— Это мои пакеты, — сказал я.

— Ты мне должен один… Ты мне должен тысячу долларов!

— Это ты должен Толстому Хуану жизнь, — сказал я. — Балерина была его. После смерти Хуана она стала наследницей его вещей. И я отдал ей то, что принадлежит ей.

— Я тебя убью! — бесновался Мын.

Он не убил, потому что еще не научился убивать. Он мирный китаец, а мирные китайцы не умеют убивать. Я подошел, взял у него автомат. И автомат выбросил за борт, и пистолет, который мне подарил покойный Хуан.