Читаем За семью печатями полностью

В другом месте найден и инструмент для писанья на бересте — заостренная, изогнутая, до блеска отполированная костяная палочка с ушком для подвешивания к поясу.

Может быть, такая именно палочка висела на ремешке, подпоясывавшем рубашонку маленького Онфима, от которого до нас дошла, хоть и в разрозненном виде, чуть ли не целая его берестяная тетрадь. Правда, это тетрадь довольно своеобразная: первую ее страничку представляет донышко берестяного туеска. На перекрещенных полосках бересты мальчик усердно, в строгом порядке выписывал буквы алфавита, упражняясь на свободных местах в начертании самых трудных букв, скажем, того же «юса». Вот что-то вроде диктовки, и не очень удачной: маленький писец, то ли недослышав, то ли не поняв, вместо священного текста настрочил абракадабру из несвязных слов. Наверное, он просто устал, ему надоело: под начатой работой он нарисовал целую шеренгу смешных человечков с граблеобразными руками, каких и сейчас рисуют наши ребята. Да и вообще, кажется, Онфим был больше художником, чем прилежным школьником: на оборотной стороне того же донышка он изобразил страшное чудовище на четырех ногах с хвостом-закорючкой, зверской мордой и жалом змеи. «Я зверь», — написал он поперек этого страшилища, как бы от его лица. Но тут же рядом, в особом прямоугольничке, ему пришло в голову настрочить поклон от Онфима ко Даниле. Кто его знает, может быть, он послал эту своеобразную «открытку» своему соседу по тогдашней парте и начал письмо теми же вежливыми словами, какими начинали свои письма взрослые? Так или иначе, благодаря этой вежливости мы с вами узнали имя маленького грамотея.

Кстати, сколько ему могло быть лет? Профессор Арциховский уверен, что не больше пяти-шести. Его убеждают в этом, во-первых, сами рисунки парнишки (на руках у человечков пальцев то три, то четыре, то пять), а во-вторых, древние летописи, в которых говорится о совсем маленьких детях, уже умевших читать часослов и зубривших наизусть молитвы.

Шесть лет! Разве удивительно, что такому малышу до смерти надоедали буквы и молитвы и он, отложив эти заботы в сторону, с упоением рисовал всадника, заарканившего и свалившего наземь врага, и ставил рядом свое собственное имя — Онфим? Удивительно другое: благодаря этим кусочкам полуистлевшей бересты мы не только узнали имя мальчика, но смогли заглянуть ему в душу, понять его мысли, чувства и настроения.

Письма, которые мы только что получили из далекого прошлого, трепещут всеми красками жизни. Но чем и почему они важны для науки? Что делает их научной сенсацией?

Их опубликовано сотни две или три, найдено уже много больше. И все эти грамоты, от первой до последней, дают в руки ученых археологов и историков совершенно новый, неведомый доныне материал. «Разве? — скажете вы. — А что же до этого мы были уж так бедны другими, пусть не берестяными, древними документами? Чем эти, новые, лучше старых, давно известных?»

Древних рукописей, начиная с XI века, собрано у нас немало. Но что это за рукописи? Почти все они были книгами церковного содержания, переведенными на русский с других языков. Два или три старых справочника, напоминающих по замыслу наши нынешние энциклопедии, трактовали вопросы, очень далекие от народной жизни. «Рубин цветом красен... Говорят, его ищут не днем, а ночью... Когда его носят, он светится сквозь любую одежду, чем его ни закрой...» («Изборник Святослава», 1073 год). Или: «Есть птица алконост... Птенцы ее выводятся зимою, и когда почует, что им время вылупляться из яиц, берет она яйца, несет на середину моря и опускает в глубину. Море в тот час сильно волнуется и бьется о берег...» («Матица Златая», X век). Из такого рода сказок не вынесешь представления о русской действительности средних веков.

Дошло до нас несколько списков летописей; одна книга содержит в себе знаменитый юридический памятник Киевской Руси, «Русскую правду». Но везде в них, как и в грамотах, известных нам с XIII века, как в челобитных и дарственных, мы встречаем не разговорный язык, а особую, книжную или деловую, чиновничью речь. Да и содержание их своеобразно: из них не узнать, чем дышал, что делал у себя дома, о чем тревожился, чему радовался и огорчался средний русич — смерд и холоп, воин и ремесленник, бродячий торговец или простой горожанин. Тем более ничего не говорят они о жизни женщин того времени; даже самые имена женщин тех дней остались нам неведомыми, за исключением двух-трех высокорожденных княгинь и княжен. А берестяные грамоты Новгорода в большинстве своем — частные письма, написанные самыми разнообразными людьми и по всевозможным поводам, нередко наспех, на ходу, в самой гуще жизни. Они ввергают нас в самый бурный поток ее.