– А эти сейчас подкалывают…

– А «Гроза» – неплохой позывной, – обняв его за всё ещё трясущиеся плечи, говорю я.

– Ничего, – пожимает плечами Лёха, и в губах его уже шевелится привычная усмешка.

Когда я уходил, он прокричал мне вслед:

– Дядь Сань, а фазанка вывела фазанят?

По краю опушки, там, где был когда-то пижмовый куст и гнездо фазанки, прошла танковая колонна ВСУ, перепахала траками дёрн, так что и прежнего места уже нельзя было отыскать.

– Вывела… – махнув ему рукой, крикнул я. – Кто ж ей помешает…

Погиб Лёха через два дня под Металлистом. Его тело отбили лишь через сутки. Едва опознали. У него были выколоты глаза и отрезаны уши, и только окровавленные губы на обезображенном лице, казалось, всё ещё кривились в усмешке.

* * *

Осенью мне позвонила незнакомая женщина.

– Я Поспелова Валентина, – представилась она. – Мать Лёши Поспелова. Я разыскиваю его уже полгода… У телефонных операторов взяла распечатку его звонков. Последний звонок был вам… 22 мая…

Я растерялся, не знал, что ей ответить.

– Я догадалась, что он там, в Луганске… – после долгого молчания сказала она. – Вы что-нибудь знаете о нём?

– Нет… – охрипшим голосом соврал я, не зная, как можно сообщить ей всю правду.

– Вы последняя моя надежда… Найдите его… – просит она.

– Найду… – обещаю я.

Прошло уже много времени, а я с трепетом всё жду и жду её нового звонка. Но она не перезванивает. Наверное, уже нашла…

Раб божий Иван Ильич

Дядю Ивана, которого в хуторе уважительно называли по отчеству Иваном Ильичом, помню с раннего детства. Был он троюродным братом моего отца, служил на Северном флоте в каком-то большом звании, и все, знавшие его, пророчили ему адмиральские погоны. Когда он приезжал на побывку, высокий и стройный, в парадном морском кителе с тремя золотыми нашивками на рукавах, – всегда приходил к нам, одаривал меня конфетами и до поздней ночи на открытой веранде просиживал с моим отцом.

Потом дядя попал в какую-то жуткую историю. Говорят, что на подлодке, которой командовал Иван Ильич, случилась страшная авария. Две недели они лежали на дне. Многие из экипажа погибли, и тогда никогда не ходивший в церковь и не знавший ни единой молитвы Иван Ильич начал молиться своими, придуманными молитвами. И дал он в те минуты зарок Господу, что, если спасётся, посвятит Ему всю оставшуюся жизнь. Неведомо, то ли Господь услышал его молитвы, то ли так повезло, но Иван Ильич был один из немногих, кому удалось спастись. Авария не прошла даром, скоро его комиссовали, он вернулся в хутор и поселился в заброшенном дедовском флигельке, через две усадьбы от нас.

Жизнь его круто изменилась, он отрастил бороду, сжёг паспорт и прочие документы, как «сатанинские», чем сразу лишил себя права на пенсию и пособия. Даже внешне он изменился. Куда подевалась его прежняя выправка, в одночасье фигура его стала обыкновенной и даже в чём-то несуразно скроенной. Мне он уже не казался таким высоким и статным, как в былое время. Напрочь исчезли прежде присутствующие на лице волевые, и даже надменные, складки, стал он улыбчивым, и глаза его лучились для каждого добрым, приветливым светом. Идёт Иван Ильич по хутору, шепчет псалмы, кланяется каждому встречному, желает здоровья, а иного и наставляет:

– Вина бойся – лукавое. На своей шкуре познал. Спасибо Господу – уразумил…

«Уехала крыша – пропал человек…» – говорили про него в хуторе.

В то время церкви поблизости не было. Древний Крестовоздвиженский храм, в котором меня крестили, местные начальника разобрали на коровник, и Иван Ильич ездил на велосипеде за двадцать вёрст в Киселеву Балку – ближайшее от нас святое место. Лишь завидев его, я выбегал из двора и, хватаясь за багажник дядиного велосипеда, канючил:

– Дядь Ваня, покатай меня.

– Я далеко еду, – притормаживая, говорил Иван Ильич.

– Покатай далеко.

– «Отче наш» будешь петь – покатаю… – весело лучатся его глаза.

«Отче наш» я выучил быстро, и хотя кое-где ещё спотыкался, пел легко. Вот «Символ веры», с его мудрёными, непонятными мне словами, давался тяжело.

– Буду! – обещаю я.

– Тогда беги отпросись. А то кинутся, а тебя нет – переполоха наделаешь…

С дядей меня всегда отпускали.

Иван Ильич сажал меня на раму, так, что я мог держаться за руль, мы переходили Деркул и долго ехали под горой по пыльной, белесой от мела, дороге. Потом козьими тропками забирались на гору. Там Иван Ильич знал другую, почти неезженую полевую, дорогу. Ехали по знойной степи среди тускло сияющих своими колосьями ячменей. Иван Ильич пел какие-то красивые псалмы, а я, склонив набок голову, неотрывно смотрел, как убегает под колёсами земля, и слушал, как, аккомпанируя ему, звенит в вышине жаворонок.

Но вот и окончен наш путь. Из душной и знойной степи мы спускаемся в Киселеву Балку, поросшую высоким, почти непроглядным лесом, и оказываемся в чудном оазисе, в котором даже воздух иной – густой и прохладный. Два чистых ручья, пока не сольются воедино, бегут параллельно друг другу. В одном вода с кислинкой, в другом солоноватая.