Читаем Взыскующие града полностью

Я ужасно виноват перед Вами своим молчанием, но Вы простите меня, если подумаете как я занят. А занят я так: кроме 8 часов в неделю лекций со всеми советами, приготовками, я несу всю работу по "Пути", стало быть, и переписку по Религиозно-философскому обществу, по всему этому волнуюсь, пишу, читаю и пр., а силы и здоровье уже не те, все сердце дает себя чувствовать, хотя и здорово, вот и выходит, что трудно написать частное письмо. Ваше последнее письмо заразило меня, как ни странно, "гражданской скорбью", ибо мысль о голодающих как-то всегда волнует и дает чувствовать преступность своего существования, но никогда у меня это не выражается в дело, а только тупо ноет. Ваши слова о России и проч. слишком страшны и смертны

Мне эти же мысли навевают и дела наши литературные и религиозно-философские. Новых людей почти не является, старые выходят в тираж. Сейчас в "Пути" работать бы и работать, но как-то выходит, что работать некому, а он превращается в систему кормлений и авансов, без злой воли, но по трудности жизни и по слабости.

А положение такое: Григорий Александрович, "директор-распорядитель", совсем болен, просто, начало рамолисмента[335], как это ни грустно, Николай Александрович "ощутил тоску по Италии" и укатил на сезон во Флоренцию,конечно на аванс от Пути[336], (говорю без осуждения, но с болью человека, стоящего у дела), Эрн болен и заграницей, князь — мертв для издательства, я — один, и, конечно, не могу все делать как следует, ни субъективно, ни объективно: ибо издано и издается не только то, что нужно для издательства, но и что, по линии наименьшего сопротивления, нужно для участников. Конечно, мы издали и издадим нужные и хорошие книги, но и макулатура будет[337], и безнадежные. А ведь мы все искренно любим и друг друга, и дело. Пока Маргарита Кирилловна терпит, но не знаю долго ли. Я бы на ее месте долго не потерпел, но она, очевидно, обладает моей потребностью что-нибудь делать, о чем-нибудь радеть.