Читаем Взрыв корабля полностью

М. Домерщиков

Закончился тяжелый день боя. Солнце опускалось к горизонту.

„Олег“ шел головным кораблем отряда курсом „NO-23“, указанным сигналом с броненосца „Бородино“ незадолго до гибели последнего. Справа параллельно крейсерам двигалась колонна броненосцев во главе с „Бородино“, обстреливаемая японскими кораблями, которые едва видны за линией наших броненосцев.

Стоя на правых шканцах вместе с трюмным механиком Ю. В. Мельницким и вполголоса обсуждая положение нашей эскадры, мы были поражены неожиданным зрелищем гибели броненосца „Бородино“, успевшим скрыться в морской пучине до того, как рассеялось облако дыма, окутавшего броненосец после происшедшего с ним взрыва.

Когда солнце скрылось, впервые появились на горизонте многочисленные силуэты неприятельских миноносцев, готовившихся встретить минными атаками движущиеся на них обе колонны наших кораблей.

Начало темнеть, как вдруг броненосец „Николай I“ под Флагом контр-адмирала Небогатова (командующего 3-й Тихоокеанской эскадрой. — Н. Ч.) стал склоняться в нашу сторону, вследствие чего и наш „Олег“ начал ворочать влево. Надо было готовиться к отражению минной атаки, и мы с Мельницким разошлись. Ночью во время обхода для проверки готовности орудий я встретил на верхней палубе младшего минного офицера С. С. Политовского и инженера-механика Ю. В. Мельницкого. Стоя у борта и наблюдая за атаками на нашего „Олега“ японских миноносцев, мы обменивались дошедшими до нас сведениями с мостика, которые своей противоречивостью порождали в нас недоумение и тревогу.

С наступлением рассвета оказалось, что кроме „Авроры“ за нами следует только один „Жемчуг“, а далее на горизонте никаких судов не было видно. Политовский поднялся на мостик и вскоре сообщил нам, что „Олег“ находится южнее острова Цусима.

Возмущенные тем, что наши крейсера оторвались от эскадры и оказались дальше от Владивостока, чем были накануне, мы стали горячо обсуждать создавшееся положение.

Но вот на горизонте появился сначала миноносец „Бодрый“, а затем и буксир „Свирь“, — заполненные людьми с погибшего вспомогательного крейсера „Урал“. Суда прошли мимо нас близко и сообщили, что направляются в Шанхай. Из реплики адмирала Энквиста можно было понять, что и он намерен идти туда с крейсерами. Тогда мы решили уговорить старших из офицеров попытаться убедить командира выслушать нас, для чего собрать военный совет. Уставом это вполне допускалось. К сожалению, наши надежды не осуществились. Офицеры, не возражая против нашего предложения, уклонились, однако, взять на себя инициативу, ссылаясь на то, что это-де будет нарушением воинской дисциплины. Во время одного из разговоров мимо нашей тройки прошел старший офицер капитан 2 ранга Посохов. Наши с ним отношения носили только официальный характер, как старший же товарищ он не пользовался нашими, особыми симпатиями.

Поэтому о своих волнениях мы сообщили ему только тогда, когда он сам спросил нас, о чем это мы так беспокоимся. Выслушав нас, он заявил, что вполне разделяет наши взгляды и постарается переговорить на этот счет с командиром. Не удовлетворившись, однако, его обещанием, мы начали осторожно прощупывать почву среди команды, чтобы узнать ее настроение.

Когда мы снова собрались вместе, выяснилось, что часть верхней команды, пожалуй бы, поддержала нас, если бы нам пришлось резко выступить против намерений начальства уйти в нейтральный порт. Что же касается нижней команды, то большинство ее было настроено против рискованных действий. Надо думать, что вид корабля после боя, лежавшие на юте убитые, наличие раненых, а главным образом, встреча с судами, шедшими в нейтральный порт, воздействовали на психику людей, находившихся в течение боя в закрытых помещениях корабля.

Во время наших разговоров неожиданно подошел капитан 2 ранга

Посохов и сообщил, что он был у командира и тот обещал нас вызвать. Вскоре нас действительно вызвали в кормовую походную каюту командира, где кроме нас присутствовали старший механик и 2-й механик капитан Глебов. Старший офицер заявил, что присоединяется к нашему мнению. Совещание было очень кратким.

Выслушав нас, капитан 1 ранга, Добротворский заявил, что он вполне одобряет и приветствует наше желание прорваться во

Владивосток, но осуществить это трудно, во-первых, потому, что цилиндр высокого давления правой машины дал трещину, а во-вторых, не хватит угля. В результате перебранки между механиками выяснилось, что угля должно хватить. Что же до трещины цилиндра, то мнения разошлись, ибо Мельницкий утверждал, что трещина была и раньше, и если цилиндр стянуть дополнительной обоймой, то он вполне выдержит. После этого Добротворский заявил, что он и сам был бы рад прорваться во

Владивосток, но что ему якобы мешает адмирал Энквист, однако он надеется, что тот перенесет свой флаг на „Аврору“, где убит командир каперанг Егорьев и ранен старший офицер, и тогда он, Добротворский, приобретет свободу и соберет нас вновь для выработки плана дальнейших действий. Он добавил также, что ради освобождения от адмиральской опеки он попробует убедить Энквиста разрешить „Олегу“ идти в Шанхай, поскольку крейсер с поврежденной машиной не дотянет до Манилы, куда флагман намерен вести „Аврору“ и „Жемчуг“.

Довольные и гордые своим успехом, мы с радостью через час или два проводили Энквиста на „Аврору“. Однако нашей мечте не суждено было сбыться, ибо, едва „Аврора“ поравнялась с нами и с ее мостика раздалось приветствие адмирала, Добротворский совершенно неожиданно закричал: „Иду с вами!“ — и отдал приказание рулевому править в кильватер „Авроры“. В ответ на мой вопрос: что же он делает? — мне было приказано убираться с мостика.

Что побудило Добротворского изменить свое решение идти во

Владивосток, остается для меня тайной. Помню хорошо, что за обедом, который подавался в каюте командира (кают-компания была занята ранеными), у нас с Добротворским произошел весьма резкий разговор, во время которого молодые несдержанные натуры нашей троицы заставили нас перейти всякие границы приличия и дисциплины. Добротворский выслушал все с большим терпением и выдержкой и в заключение сказал, что он относится с большим уважением к патриотическим порывам молодежи, но что здравый смысл заставляет его отказаться от прорыва, что он предоставляет нам право считать его трусом и кем еще нам угодно, но решения своего не изменит».