Читаем Взрыв полностью

Я, например, пользуюсь репутацией уравновешенного и спокойного человека. Может, это так и есть, — если только я сам не пришел к этому мнению лишь потому, что так думают обо мне другие. В иные сумрачные и тусклые дни, как сегодня, я начинаю внезапно вновь ощущать боль от всех обид, причиненных мне давным-давно, даже в самом раннем детстве. Смешно, конечно, говорить, но я испытываю боль, когда, бреясь перед зеркалом, вожу бритвой по своему лицу, которое столько видело, на котором отпечаталась вся моя жизнь и где каждая отметина, складка или морщина может быть расшифрована только мною. Стоит мне изобразить на лице терпение и сдержанность, как сразу же едва заметная морщина, идущая от ушей к подбородку, превращается в глубокую складку. Один из интимнейших моментов жизни — момент, когда мы, стоя перед зеркалом, оказываемся наедине со своим лицом, этим документом, свидетельствующим о нашем прошлом и о наших страстях. Самое трогательное, что есть в утреннем общении с самим собой, — это нежность, написанная на нашем лице. Я никогда не мог равнодушно смотреть на своего двойника в зеркале, который будто хочет избавиться от боли, прикасаясь к тому бесплотному, но живому, что составляет его прошлое. А чего стоит этот вопросительный взгляд, который как бы говорит: «А-а, это ты. Что ты хочешь, кто ты такой? И что тебя ожидает?» Хочется любить всех людей, понимать и доверять им. Почему же все происходит наоборот и мы ведем себя, как испорченные и злые дети? Ведь стоит только произнести одно слово. Но никто его не произносит.

Вот какая любопытная история приключилась со мной однажды. Я уже оделся и собрался уходить, но потом на минуту присел к столу. Передо мной была обыкновенная голая, плотная, серая стена, на которой я знал все шероховатости, вплоть до следов мастерка на штукатурке, оставленных рукой человека. Следы эти не сотрутся, пока стоит стена.

Я люблю смотреть на вещи в своей комнате взглядом постороннего, чтобы лучше ощутить их. От каждого из этих предметов, стоящих на своих местах или раскиданных в беспорядке, будто доносится до меня тонкий, едва слышный голос преданного и покорного существа. Они также неизменны, они привязаны ко мне, а я не безразличен для них. Ведь не кто иной, как я создал эту маленькую вселенную с ее, казалось бы, раз навсегда заведенным порядком, который просуществует все-таки недолго: столько, сколько я проживу. Все вокруг меня дышит покоем, терпением и верой в мою мудрость, мудрость и еще раз мудрость. Мои домашние, которые еще спят, думают именно так. Все думают так. А ведь достаточно любого пустяка… Например, стоит лишь…

Передо мной на стене, такой гладкой и чистой, расплывается огромное чернильное пятно. Я смотрю, как оно растет и стекает вниз, принимая фантастические очертания — то дерева, то спрута, то какого-то сказочного животного. Это сделал я. Стоило лишь сделать одно движение, взять со стола чернильницу и швырнуть ее в стенку, и вот я создал новую реальность. А значит, и я сам стал новым существом. И сразу все предметы в моей комнате изменили свой прежний вид; кажется, что книги, безделушки, стулья сгрудились вместе, жмутся друг к другу, словно испуганные дети перед разгневанным и злым отцом. В некоторых фильмах бывают именно такие сцены. Скоро в комнату войдет служанка походкой пастушки, которая всегда присутствует при утреннем пробуждении вечной жизни, я буду спокойно сидеть за столом. Она посмотрит на меня, посмотрит на стену, потом снова на меня, сидящего с равнодушным видом. И она, наверное, скажет: «Ой, что это случилось?» Или же: «Бедный синьор…» А может быть, и вовсе ничего не скажет. Сразу же выйдет, поставив поднос с кофе на стол, притворяясь тоже равнодушной, затаив страх и скрывая нетерпеливое желание поскорее покинуть комнату. Я представляю себе ясно, как будто уже пережил это раньше, какой шум поднимется в доме, когда служанка, войдя в соседнюю комнату, объявит о случившемся синьоре, только что вставшей с постели, представляю волнение людей, приближающихся ко мне с настороженным видом. Дети в это утро уйдут в школу, не простившись со мной, им скажут, что я очень занят. Я веду себя спокойно, я даже весел и добр. Когда в комнату войдет моя жена, я ей улыбнусь, но этой улыбкой я ухудшаю свое положение: улыбаться в данной ситуации — значит обнаружить признаки безумия. Может быть, надо изобразить гнев? Тогда она спросит: «Ты плохо себя чувствуешь? Ты устал? Тебе надо полечиться и отдохнуть». Но если я улыбнусь, если захочу обратить все в шутку — мне конец, этим я только усложню загадку своего необъяснимого поступка.