Читаем Взаперти полностью

– Когда в здешних местах идет дождь, – продолжал ты, – он смешивается с песком, и появляются красные реки. Речные русла, которые месяцами оставались сухими, наполняются, по ним стремительно бежит кроваво-красная вода, оставляя прожилки в песке… творя новую жизнь. Как будто эти места снова оживают, и их жизнь, как кровь, вливается во всё, что здесь есть.

Ты высунул руку из-под брезента, подставил под дождь, потом приложил к земле. А когда снова показал мне, она была вся в красной глине. Ты погладил меня по лбу, по щекам, провел пальцами по губам. Я чувствовала, как песчинки липнут к моей коже, как от них пахнет железом, землей и дождевой водой. Почему-то это помогало мне оставаться в сознании.

– Когда здесь идет дождь, – снова заговорил ты, – животные, которых никто не видел месяцами, а иногда и годами, выползают из-под земли. Растения пробиваются сквозь песок. Корни разрастаются.

Твои пальцы касались моих горячих щек. Я чувствовала, как ты задеваешь кожу короткими ногтями, постукиваешь по ней, как дождь, не даешь мне провалиться в забытье. В следующий раз ты заговорил шепотом. Мне пришлось напрячь слух, чтобы различить твои слова, прежде чем их заглушит барабанный бой ливня.

– Есть один обычай, связанный с дождем, – сказал ты. – Женщины танцуют, плещутся у берегов красных рек. И в танце кровь струится по их ногам… и дождевая кровь, и их собственная. Не только земля истекает здесь кровью… но и мы тоже.

Твои пальцы скользнули ниже, задели мои губы. У них был соленый привкус. Песчинка попала мне в рот. Ты разровнял мазки красной глины на моей шее и ключице, втирая ее в кожу. Капля упала мне на лоб, и вдруг почудилось, что она принесла с собой красную глину, скатившись по щеке. Самой себе я казалась тем истекающим кровью деревом, которое увидела, заблудившись в дюнах, – деревом с потеками рубинового сока на моей коже.

Опять вдалеке послышался рокот, словно где-то разверзлась земля. Ты быстро повернулся на звук. Бросил взгляд на брезент, убедился, что он надежно закреплен.

– Так что, как видишь, – продолжал ты вполголоса, – дождь для пустыни – способ измениться. Для всего, что есть вокруг нас: растения разрастаются, насекомые спариваются… всё снова живет.

Твое лицо расплывалось, кружило в водовороте. Ты рассказывал что-то еще, но я уже не разбирала слов. Твои губы шевелились, как гусеницы. А я ускользала, кожа моя стала тяжелой и распухшей, как у личинки, тупая боль блуждала по мышцам. Мне нужен был дождь, чтобы он оживил и меня.

* * *

Потом ты снова переложил меня на стол, привязал бинтами и веревкой. Боль скручивала внутренности, словно кто-то сгреб в кулак мой желудок и теперь выворачивал его.

– Открой глаза, – повторял ты. – Открой.

Твои волосы свисали надо мной. Пряди роняли дождевую воду мне на нос. Ты приказал верблюдице встать. Она протестующе зарокотала, как гром. Ты шлепнул ее палкой, и я почувствовала, как она подается вперед, выпрямляет сначала передние ноги, затем задние.

– Ну, давай же, дамочка, – подгонял ты.

Дождь продолжался, но заметно утих; капли искрились, будто кто-то включил летнюю поливалку на газоне. Я открыла рот, почувствовала воду на языке. Наверное, только он один и не дал мне уйти, этот дождь. Каждая капля была как лекарство, исцеляющее меня… поддерживающее во мне сознание. Верблюдица бежала.

Спустя некоторое время – не знаю, насколько долгое, – мы добрались до машины. Ты велел верблюдице лечь под соседними деревьями и отвязал меня. Потом увел верблюдицу. Я слышала вой и рев двигателя – ты пытался сдвинуть машину с места, – слышала стоны верблюдицы. И в отчаянии пыталась держать глаза открытыми. Смотрела в небо – снова голубовато-серое, смотрела на деревья. Кровавые потеки всё еще были видны на коре, как прежде. Насекомые кормились здесь, пили красный сок. На меня тоже садились мухи, жужжали, разгуливали по мне. Я чувствовала сырой запах свежей после дождя земли. Машина ревела, взбивая колесами песок. Ты кричал на верблюдицу. Щелкала палка.

Ты вернулся ко мне с одеялами и водой. Заставил попить. Постоянно говорил что-то, но слова были как белый шум, как ветер в песках, как статические помехи по радио. Потом ты схватил меня за руку и уколол ее чем-то острым. После этого я немного пришла в себя.

– Нам надо спешить, – повторял ты.

Ты поднял меня на руки и понес к машине. Весь в машинном масле, в поту и грязи. От тебя несло бензином. Машина, словно в ожидании, урчала. Ты помедлил, прежде чем уложить меня на сиденье.

– Хочешь попрощаться? – спросил ты.

Ты поцокал языком, и верблюдица подошла к нам. Ее огромная голова всплыла надо мной, она понюхала мою щеку. Узды на ней уже не было. Я протянула руку и погладила ее бархатистый нос, но почти не почувствовала этого, поняла только, когда всё закончилось.

– Вот и конец, – пробормотал ты.

– Как же ты снова найдешь ее? – попыталась выговорить я. – Как она найдет тебя?

Ты не ответил. Наверное, не понял, что я сказала. Ты долго смотрел на верблюдицу, и твои глаза блестели.

– Пока, детка, – тихо произнес ты.