Читаем Вызывает войд Волопаса полностью

А еще Шестову страшно злил Аннушкин приемник. Двадцать одна единица исследовательского оборудования – телескопы, чувствительные спектрометры, зонды и локаторы. Не самое дорогое в мире, но уникальное, надежное – ни единой осечки, ни малейшего сбоя. Больше, чем у всех экспедиций, что уходили в глубокий космос до них. Вся эта красота – и простенький гражданский приемник, который Аннушка ухитрилась протащить на корабль через три досмотра. Морально устаревший односложный технический мусор. Он работал, пока они еще различали дни и недели, а после входа в гиперпрыжок замолчал. Шестова уже и забыла о его существовании – и сегодня Аннушка вытащила приемник на свет божий и починила.

* * *

– Аннушка достала свой приемник именно сегодня.

Что значит «сегодня» и почему оно «именно»? Сохраняют ли свое значение эти слова, если ты плывешь внутри огромного войда? Шестова уронила руку к полевому планшету и впечатала в него эти два вопроса. Лингвистикой заниматься им не запрещали, любые философские беседы на тему пустоты и ее взаимодействия со всем людским приветствовались руководителями программы. Но кто увидит эти отчеты? А вдруг к тому времени, как они завершат миссию и вернутся на Землю, все вопросы уже будут отвечены? Когда на орбите Юпитера они выжидали подходящий момент для прыжка, Шестова пообещала себе сжульничать: пройти краем войда, заглянуть ненадолго внутрь, одним глазком, убедиться, что там действительно пусто – и немедленно вернуться. С отчетами, результатами исследований, дневниками, телеметрией и прочим. А кто проверит? Кому интересно, как далеко зайдет «Удильщик», если и на трех световых годах, и на трех тысячах – одна и та же пустота.

Когда входили в долгий гиперпрыжок, все иллюминаторы были задраены, а сами Шестова и Аннушка крепко спали в прочных анабиозных камерах – кажется, развались «Удильщик» на части, они все равно добрались бы до войда в своих автономных спасательных шлюпках. «Так будет даже интереснее», думала Шестова, пока укладывалась и подключала подачу дыхательной смеси. А о чем думала Аннушка?

Впервые она достала приемник через неделю после выхода из гипера, когда уже редкие огоньки звезд еще мерцали в широких иллюминаторах. «Удильщик» двигался по самой кромке войда Волопаса, готовясь нырнуть в него. Шестова округлила глаза.

– Что? Есть же не просит, – Аннушка улыбнулась и погладила радиоприемник как шиншиллу, одними кончиками пальцев. – Знаешь, Шестова, я когда приматывала его по деталькам к телу, мне хотелось как в сказках – тонны богатой сложной дребедени бессильны перед маленьким, простым и прочным. Смысл в этом.

– Понимаю. Поэтому, когда мы висели на земной орбите, Ольга Владимировна велела, кроме прочего, доставить сюда эту сумку с припоем, изолентой и прочим барахлом?

– Да, поэтому. Я ей обещала выходить в открытый космос, когда нужно будет паять схемы, ха. Простые вещи, Шестова, они…

В боковом иллюминаторе рубки «Удильщика» погасла последняя звезда. Корабль готовился к новому короткому прыжку.

– Бессильны.

– Да.

* * *

Наш Волопас – идеально пустое пространство, пусть и с крохотной зазубринкой – ну что значит сотня-другая галактик для такого невероятного расстояния от точки до точки? Гипотетический фотон несется миллионы световых лет и не встречает ничего. Замерший-в-себе и продолжающий движение одновременно. Волна, которую некому отразить. Частица без наблюдателя, предоставленная сама себе, она никогда не изменится.

И мы с тобой здесь, Аннушка. В этом круглом сундуке Вселенной, самом большом известном нам хранилище – чего? Мы забрались так глубоко, глубже и глубже – и всё еще не уловили нашим сверхчувствительным оборудованием ни одного вшивого нейтрино, ни одного фотона. И уж точно ни одной даже самой паршивенькой радиоволны моим, то есть твоим радиоприемником. Нам всегда темно, мы застыли на месте, но при этом мы действительно движемся вперед – я чую это по гулу, по редким вибрациям, когда выпускаю водяной пузырь в воздух кухонного отсека и хватаю его ртом, когда сажусь на тренажер, чтобы за несколько долгих часов – долгих чего? – вогнать немного крови в худые ноги.

Кажется, я больше не старею здесь, Аннушка, но на мой день рождения давай разведем порошкового вина и закроем ненадолго шторки иллюминаторов. Умоляю тебя.

* * *

– Миссия очень ответственная.

– Да, Ольга Владимировна.

– Я бы хотела быть на вашем месте, – четко сказала начальница полета и посмотрела Шестовой в глаза долгим-долгим испытующим взглядом, отчего переферийному зрению Шестовой показалось, что кабинетные стены сменились школярскими.

– Понимаю.