Мы оба, не сговариваясь, посмотрели на горевшую дачу. И, должно быть, от наших взглядов каркас вдруг стал рушиться, разбрасывая крупные и яркие, как близкие звезды, искры.

Где-то еще довольно далеко запищала сирена пожарной машины. Это ехали к нам. Хотя можно было уже не беспокоиться. Дом догорал, а сосны все-таки не занялись, снега хватило. И потом стропила завалились слишком быстро.

– Постройте новый дом. Может быть, это доставит вам удовольствие, – предложил я.

Но она уже подумала об этом, потому что очень твердо ответила:

– Нет, не доставит. – Ловко крутанув колеса, она повернулась на месте, спиной к пожару. – Поднимите меня в машину, я подожду, пока можно будет возвращаться в Москву.

 Глава 26

Пожарные и разворачивать свои рукава не стали, просто забросали кое-что снегом, разрушили до основания каркас, а потом их с еще не погасшего до конца пожарища прогнали менты. Капитан был вчерашний.

Почему-то он прямо остервенел, когда увидел нас. Воплям его, казалось, не будет конца. Мы-де ему и статистику портим по отделению, мы с ним и разговариваем как-то не так, и вообще – с нами пора разобраться. Воеводин, который привык слушать всех олухов царя небесного, если они отпущены от власти, как глас самого господа, уже стал кивать, мол да, и статистика, и не так… Но я разозлился.

– Слушай, капитан, если ты так с потерпевшими разговариваешь, что же у тебя в участке делается? Ты что же, подозреваемых просто в дерьме топишь?

Он поправил китель, глаза его остекленели. Теперь в нем было так же мало порядочности, как в самом вонючем уголовнике, но так же мало смелости, как в распоследнем политике. Он просто был выкормыш репрессивной, коммунистической системы, которому так и не объяснили как следует, что времена настали другие… Впрочем, глядя на морду наших высших чинов, без труда можно понять, что ничего нового не наступило. Просто не могло, с этими-то мордами. И я, как многие другие, надеялся на это зря.

– Так, приедем в участок, поговорим. И там я тебя поучу вежливости, – пообещал он.

Воеводин, прекрасно знающий – интересно, откуда? – что такое вежливость нашей народной милиции, закатил от страха глаза. Да, это было. Многие граждане моей великой родины боялись ментов больше, чем углы. С уголовниками иногда можно было справиться, против них можно было хотя бы применить силу, собственную изобретательность, логику. Против этих в серых мундирах, которых приучили лишь унижать всех, кто попадется им на глаза, не помогало ничего, потому что сопротивляться им было невозможно.

Не люблю я ментов. Против иных из них ничего не имею, но в целом, против института – не могу не выступить. Уж очень много они зла принесли в этот мир.

Капитан походил по коптящим еще развалинам, не собираясь уезжать до тех пор, пока эксперты не выскажут свое мнение. Те возились недолго. Выслушали меня, покопались около двери и стали шептаться с капитаном у самых дальних от меня сосен.

Я попытался подойти к ним, но капитан так заорал на каких-то своих служивых, чтобы они меня держали, что те даже руки мне попытались заломить. Ну, я врезал одному из них, самому ретивому, потом влез в машину, чтобы у меня было хотя бы три-четыре минуты свободного разговора, заперся, достал свой сотовик и, молясь, чтобы Шеф никуда не отлучился, иначе искать мне завтра поутру дантиста, а может быть, и хирурга заодно, позвонил в центр.

Шеф оказался на месте. Он выслушал меня, пока вся взбеленившаяся банда не разобрала через лобовые, не тонированные стекла, что я не собираюсь уезжать, а всего лишь звоню по телефону. А то ведь один из них уже пистолет достал и порывался в колеса стрелять, хотя кто-то более разумный его стал удерживать – не от уважения к чужой собственности, конечно, а просто, чтобы потом не оставаться сторожить эту машину, то есть чтобы хлопот было меньше.

Шеф все понял, хохотнул, сказал, что нужно ввести в курс подготовки обучение контактам с ментами, как особым родом полудикого зверья, и попросил передать аппарат капитану.

Я открыл дверь, один из молодых прямо прыгнул на меня, я врезал ему ногой в живот, и надо сказать, сразу после этого успокоился. Каким-то образом успокоились и они. Капитан взял мой сотовик, не выпуская из левой штатный пистолет, поднес к уху, стал разговаривать.

Потом он отошел от нас, убрал «макаров» и поправил китель. Наблюдая за ним, я надеялся, что дело идет на лад, но не был еще в этом уверен.

А зря. Когда капитан подошел к нам, он был совсем другим человеком. Возвращая мне сотовик, он произнес, обращаясь, вероятно, к соседним соснам:

– Что же ты не сказал, что ты – один из нас?

– Ты знал это, вчера держал мое удостоверение в руках.

Я сказал это громко, чтобы слышали все, кто нас окружал. Эти ребята теперь успокаивались. Тот, кого я угостил ногой в живот, охал, когда его повели к «газику», но в нем не осталось ни злобы, ни напористости. Второй, с синяком на скуле, был в бешенстве, но вымещать ее на мне уже не решался.

– Что же, я должен все помнить?

– А это не очень много, всего-то одно дело, одна тощая папочка.

Он побагровел.