Читаем Высокое окно полностью

В глубине этой комнаты находилась дверь, а рядом, справа, – сводчатый проем в стене, за которым небольшая столовая. Висящие в проеме тяжелые парчовые занавеси – далеко не новые на вид – были полураздвинуты. В середине стены по левую руку находился камин, по обеим сторонам и напротив стояли книжные шкафы. В углах комнаты стояло по диванчику, кроме того, здесь были кресла: одно – с золотистой обивкой, одно – с розовой и одно, со скамеечкой для ног, жаккардовое – коричнево-золотистого цвета.

На скамеечке стояли ноги в зеленых сафьяновых шлепанцах. Я медленно перевел взгляд выше. Темно-зеленый шелковый халат, подвязанный поясом с кистями, распахнутый на груди так, что видна монограмма на кармашке пижамы. Из кармашка аккуратно высовывается белоснежный накрахмаленный платочек. Желтое лицо повернуто в сторону, к настенному зеркалу. Я подошел и глянул в зеркало: все точно, смотрит как-то искоса и скалится.

Его левая рука лежала между коленом и ручкой кресла, правая же свешивалась с кресла, касаясь кончиками пальцев ковра. И касаясь ручки небольшого револьвера приблизительно тридцать второго калибра, с коротким стволом. Правая сторона лица была прижата к спинке кресла; правое плечо было залито темно-коричневой кровью, как и правый рукав. Как и кресло. Очень много крови на кресле.

Положение его головы показалось мне не вполне естественным. Похоже, какой-то чувствительной душе не понравился ее вид справа.

Я осторожно отодвинул ногой скамеечку. Задники шлепанцев жестко поехали по жаккардовой поверхности – но не с ней. Труп уже одеревенел до состояния бревна. Я наклонился и потрогал его лодыжку. Лед и вполовину не бывает таким холодным.

На столике у правого локтя убитого стоял стакан с недопитым выдохшимся коктейлем и пепельница, полная окурков и пепла. На трех окурках были следы губной помады. Блестящей ярко-красной помады, какой пользуются блондинки.

Около другого кресла стояла еще одна пепельница, полная пепла, но без окурков.

Довольно сильный запах косметики в комнате боролся с запахом смерти – и проигрывал. Но и проиграв, все равно ощущался в воздухе.

Я осмотрел другие помещения, включая и выключая по пути свет. Две спальни: одна со светлой мебелью, другая – с мебелью из красного клена. Со светлой, похоже, пустовала. Приятная на вид ванная комната в коричневом и темно-красном кафеле, с душевой кабинкой за стеклянной дверью. Крохотная кухонька. Много бутылок в раковине. Много бутылок, много стекла, много отпечатков пальцев, много улик. А может статься, и нет.

Я вернулся в гостиную и остановился посередине, дыша ртом как можно глубже; я стоял и соображал, какой же будет результат, если я позвоню в полицию, сообщу об этом трупе, а заодно и о том, что я тот самый паренек, который нашел тело Морнингстара и смылся. Результат будет плачевный, весьма плачевный. Три убийства, Марлоу. Марлоу, ты по колени в трупах. И никаких достоверных, логичных, благоприятных для тебя объяснений. Но и это еще не самое худшее. Ты перестаешь быть независимым агентом. Ты сразу же лишаешься возможности делать все, что захочешь, и расследовать так, как считаешь нужным.

Карл Мосс, может быть, и укроет Мерле под мантией эскулапа. А может быть, в конечном счете решит, что ей будет полезнее во всем чистосердечно признаться.

Я вернулся к жаккардовому креслу, стиснул зубы и потянул на себя голову убитого. Пуля вошла в висок. Конечно, это можно посчитать самоубийством. Но такие, как Ваньер, не кончают жизнь самоубийством. Шантажист, даже когда его запугивают, не теряет ощущения силы и власти – и это ощущение любит.

Я отпустил его голову и нагнулся, чтобы вытереть руку о ковер. Нагнувшись, я увидел под стоявшим рядом с креслом столиком уголок рамки. Обойдя кресло, я носовым платком вытащил из-под столика картинку.

В стекле была трещина. Картинка упала со стены – я увидел маленький гвоздик. Можно было догадаться, как именно это случилось. Кто-то стоявший рядом с Ваньером – кто-то, кого он знал и не боялся, – внезапно вынул пистолет и выстрелил ему в правый висок. А потом, испугавшись хлынувшей крови или отдачи пистолета, отскочил к стене и сбил картинку. Она упала на угол и отлетела под стол. А убийца был слишком осторожен, чтобы дотронуться до нее. Или слишком испуган.

Я посмотрел на картинку. Она явно не представляла никакого интереса. На ней был изображен какой-то тип в камзоле и рейтузах, в кружевных манжетах и пышном берете с пером; он высовывался из окна и, очевидно, звал кого-то находящегося на улице. Улица на картинке не поместилась. Это была цветная репродукция чего-то не особо выдающегося.

Я осмотрелся. На стенах висели и другие картины: пара довольно милых акварелек, несколько гравюр (как-то старомодно для нашего времени – или нет?). Всего с полдюжины. Что ж, возможно, парень любил картины – и что из этого? Человек высовывается из высокого окна. Очень давно.

Я посмотрел на Ваньера. Он ничем не мог мне помочь. Человек высовывается из высокого окна – и очень давно.