Сумму штрафа Финк, конечно, кратно завысил. Однако сочувствующих Шмыгову сразу кратно поубавилось. Ленина плюнула на искрящиеся белизной кеды студента, присовокупив:

— Живодер! Кота чуть не уконтропупил!

— Насвайщик! Сегодня жует, завтра колется!

— Вставай, дочка. — Евгений Петрович поднял Мухину с асфальта. Она не отпускала матёрого кошачьего толстяка и повторяла: «Спасибо, дядь Жень! Спасибо вам. Спасибо!». За что спасибо? Что от линчевания защитил… в двадцать первом, мать его, веке?!

***

Ромиш разлепил спаянные засохшей слизью ресницы. Светлее не стало. Ослеп? От определённых лекарств люди теряют зрение. Люди. Он — таджик. Чурка не струганная (для местных). Напичкали его, посадили в клетку.

Или он в аду? Из-за того, что он видел? Ромиш заметался жаренным мотыльком. Влетел в препятствие, упал.

— Тихо… — Раздался стон. — Мы одни.

— Одни?

— Может, охранники моего батяни играют в дурака где рядом. Они — мебель. Может, медсестричка кроссворд гадает. Мы одни.

Ромиш поежился:

— Ты о чем?

— Нас срезали, как сорняки. Чтобы жить без нас. У них не бывает наших состояний… приступов. У них дети, торговые центры, тележки, семейные упаковки… Караоке, футбол, дача, Новый Год, латте, чтоб его! Бурда! — Владя сорвался на визг, умолк и продолжил спокойно. — Ты пробовал латте?

— Дорогущее кофе с молоком?

«Безопаснее отвечать», — решил Ромиш.

— Тебе понравилось?

— Не, я по чаю.

— Сраный соевый латте в сраной кафешке, у которой нет ничего, кроме прикола чиркать твое сраное имя сраным фломастером на стаканчике!

— Сраном, — подсказал Ромиш.

— Два года давился. Зачем? Ради этой… воблы? Не хотел я ее. Ни свежей, ни вяленой из солярия. Мне на нее насрать, папа! — Владя не очень понимал, с кем разговаривает. — Меня накрыло состояние… и тут она, от нее воняет пудрой, ментолом и латте…

Опять глухая пауза.

— На кого… — Сосед из-за стены переводил дыхание. — Напал ты?

Ромиш рассудил, что безопаснее врать.

— Меня бригадир доканывал. Мудак. Я ему в харю!

— Молодец! Чингисхан!

Ага, все среднеазиаты тащатся от Чингисхана. Кони, тюбетейка, плов.

Жалюзи чуть приоткрылись. За окном было светло. Наверное, медсестра увидела, что Ромиш ожил, и нажатием кнопки на пульте развеяла его кошмары.

Он не ослеп. Он не в аду. Просто в больничке!

***

После слез запахи ощущаются особенно ярко, как после дождя. Анфиса вдыхала сигаретный дым, тревожащий, сладковатый. Майор позвал ее в УАЗик. Разрешил взять Васю. Выгнал Короткого.

— Зачем ты со Шмыговым связалась? Он чмошник ведь. — Прозрачные глаза дяди Жени смотрели на девушку приязненно.

— Я… на концерт я хочу. — Мухина высморкалась в салфетку. — Очень. У меня день рождения. Папа говорил, что на день рождения происходят чудеса. И я загадала побывать на концерте.

Финк вспомнил две тысячи первый. Евгений Петрович — Жека — пахал несколько месяцев на черновой, вымаливая мини-отпуск у Свинаря, Михаила Михайловича Звонаря — тогдашнего участкового. Лопатой перемещал в пакет для трупов полужидкую биомассу (застигнутую инсультом в запертой квартире одинокую старуху). Отскабливал с рельс кишки унесенных поездом. Обходил теплотрассу, где после зимы не может не быть обмороженных либо вареных бомжей и наркоманов. Сопровождал дочурку Свинаря на танцы. Причем, делал он это легко. Радостное предвкушение окрыляло. Потому что двадцать третьего мая на сцену СК «Юбилейного» выйдут Энди Дерис, Михаэль Вайкат, Маркус Гросскопф, Ули Куш и Роланд Грапов. И он, Жека, мент из Береньзени, увидит группу Хэлавин! Которую он слушает с начальной школы. Которую он слушал на войне. Которая, в числе иных не менее важных вещей — писем матери, восходов, снов, уберегла его от расчеловечивания.

Неужели Анфиса также тащится от нескладушек, как его? Кули?

«Наверное, я старый», — заключил Евгений Петрович.

«Я старый», — осознал Федор Михайлович.

Тюнингованный кроссовер несся по шоссе Орджоникидзе к облцентру с церковью семнадцатого века в режиме перманентной реставрации и торговым комплексом «Колизериум», чтобы сие не значило.

Суперстереосистема надрывалась речитативом. Англоязычным. Агрессивным. Плотным. Федя внутри кроссовера мучился, словно узник тюрьмы Гуантанамо. Молча.

Its kinda hard.

— Kanye West! — Лисовский, зажмурившись, рулил коленями. — Джимми Хендрикс нашего времени! Точен, между строчек…

«Хендрикса- то за что?» — расстроился ФМ.

— Можешь позвонить моей подруге? — Он уже набрал номер Анфисы. — Она любит твое…твой контент.

Илья, слава богам, выключил долбилку и энтузиастически воскликнул в Фёдорову трубку:

— Привет, крошка! I am Culo.

Учат их, что ли, как общаться с фанатами? Как с детьми. Сексуально озабоченными отсталыми в развитии детьми.

Мухина завизжала. Финк прочистил пальцем ухо. Кот сиганул в окошко.

— Куло! — Девчонка целовала телефон. — Куло зовет нас на концерт! Чудеса происходят! Отвезете, дядь Жень?

Глава двенадцатая. Казуальная личностная атрибуция

Дано: