Читаем Вырла полностью

— Возьмешь меня за руку? Пожалуйста.

Пухлая и влажная ладонь Селижарова-младшего всосала британские фингеры психотерапевта. Феденька словно очутился вновь перед зданием школы. При построении у автобуса. «Пару» Тризны поменяла коварная завуч, с симпатичной девочки на своего «особенного» племянника. Здорового (ментально), просто глупого и балованного. Две следующие недели в Германии Федор Михайлович провел в «потных перчатках» — детей принуждали ходить за ручку. Ради безопасности.

ФМ ненавидел прикосновения нерях. Они КОВЫРЯЮТСЯ В НОСУ! Грызут ногти, давят прыщи, чешут в трусах. При том, брезгливым Федор не был. Больным Гнойного Отделения он во время практики спокойно делал перевязку. Некротический фасциит, и ладно. В Приемке он с санитарами фиксировал конечности ломающихся наркоманов и зашивал покусанных бешенными собаками бомжей.

— Мне страшно.

Владя недобрил усишки. Давно не мылся. Не из-за героина, депрессии или метициллинрезистентного золотистого стафилококка. От лени. Расхлябанности. Но пациентов не выбирают.

— Сосредоточься на моем голосе. — Федя вещал убедительно и мягко. — Я буду читать стихи. Мы с тобой выйдем из леса.

— Выйдем?

— Обязательно.

Чернота над ними каркала разбуженной вороной. Между белесых стволов блестела росой паутина.

— Огонь в печи не спит, перекликаясь,

С глухим дождем, струящемся по крыше,

А возле ветхой сказочной часовни…

ФМ звучным шепотом декламировал странные стихи странного поэта Николая Рубцова. Которого зарубили топором. Буквально. Евоная баба. Его женщина. Цисгендерная гетеро-партнерка.

Стоит Береза старая, как Русь.

И вся она как огненная буря,

Когда по ветру вытянутся ветви

И зашумят, охваченные дрожью,

И листья долго валятся с ветвей,

Вокруг ствола лужайку устилая…

Из летней чащи повеяло октябрем. Владя захныкал. Прижался к ФМ. Голый, грязный, липкий. Психотерапевт и пациент ступили на поляну, посеребренную луной. В ее центре рассохшийся «журавль», механизм для поднятия ведра, склонился над обложенной серыми, выветренными бревнами, дырой в земле.

Истерия подобна коронавирусу. Чрезвычайно заразна. Многие ученые сей факт отрицают. Доктор Тризны сонм скептиков покинул. Его путеофобия (ничего политического) затмила его рацио. Федя недолюбливал колодцы — путэос на латыни. Он в них не падал, не находил на дне труп маленькой японской девочки или чей-нибудь другой. Однако почему-то его мозг ассоциировал колодец с угрозой.

— Мы уже близко. — Федор Михайлович подтолкнул Владислава Георгиевича. — Видишь? Тропинка. Ее вытоптали грибники. Позитивные активные пенсионеры. В душе — пионеры. Петухи еще спят, а они ноги в руки, и за шампиньонами!

— Шампиньоны — в магазине. У нас лисички, — поправил младший Селижаров.

Тризны на это и рассчитывал.

— Только лисички? Пфф!

— Не только. Подберёзовики, подосиновики, грузди, свинушки. Свинушки — пакость редкостная. В них яд, и он накапливается. Коней можно двинуть!

— Серьезно?! Они, вроде, съедобные.

— А нихрена! Их с картохой жарят. Солят. А потом — опа! Помер — померла, чего-почему? Говорят, французы, масоны. Фарм-корпорация «LFDM». Слышал про них?

— От майора Финка. Пару слов.

— Лабораторию построили прямо в лесу, культивируют мхи. Ну и наши верят, что травят нас, экспериментируют. Не свинухи и бухло, франки во всём виноваты!

Они миновали поляну. Вдруг за их спинами раздался Хлюп. Оба обернулись. Из путэоса метров на пять вверх прыснула струя багряной жижи.

Владислав, едва обретший дар критического мышления, опять нырнул в пучину средневекового мракобесия и завопил:

— Красная! Красная!

— Грунтовые течения размыли глину, — отрезал ФМ.

Апокалиптических предзнаменований еще не хватало.

— Мама! Все красное! Ванная! Стены! Мне было восемь… — бормотал внезапно и слишком широко открывшийся пациент. Закрыть бы его бессознательное, хоть на полфорточки. Иначе — потоп. Коллапс психики.

— Влад, давай уйдем отсюда. В теплое, светлое место. Домой. Там ты мне расскажешь про маму.

Селижаров-младший замер, как Лотова жена, уставившись на бревенчатый четырехугольник и сутулый «журавль». Возмущенный источник, поврежденный родник. Библейские образы! Тронешь один, остальные посыплются дождем из лягушек.

— МАМА ЗДЕСЬ! — объявил Владислав. Лицо его перекашивала улыбка-гримаса.

На долю секунды ФМ ему поверил. От дыры в земле шел запах прелых листьев, цветов и — духов? Восточно-пряных. Душных. Коварная луна исказила действительность. Еловые лапы отбрасывали на колодец подвижные тени, а воспаленное воображение психотерапевта превращало их в большую антропоморфную фигуру, неуклюже выбирающуюся из путэоса.

— Масква! Анфис, гляди, целехонький!

Федя обрадовался алкоголику Волгину и меланхоличной «Лилу». Очень. Но, само собой, уточнил:

— Я не из Москвы. — Затем спросил. — Что вы тут делаете?