Читаем Выход силой полностью

Тюрьма, в которой ему довелось побывать, кстати, входила в некий санитарный кордон — административно-жилой пояс, отделяющий «гнездо власти» от остального Города Греха. Вообще же этот привилегированный анклав как бы уравновешивал трущобы, включавшие в себя и «веселый квартал», и Ристалище, и множество прочих злачных мест. Однако праведников было слишком мало, чтобы это равновесие могло сохраняться и далее.

Игорь старался не отставать от Меченого.

— Сто раз говорил, тщательнее надо контингент подбирать, вдумчивее… — Меченый запыхался, по не сбавлял ритм — старый боевой конь был в своей привычной стихии. — Только кто нас, стариков, слушает? Эти вот, — указал он большим пальцем руки, затянутой в кожаную перчатку без пальцев, через плечо, — еще выстрела не сделали, а мародерствуют вовсю. Помяни мое слово, парень, когда все закончится, нам с тобой, если повезет в живых остаться, еще придется это дерьмо вычищать, да к стенке ставить. На страх остальным.

— А мы-то чем лучше? — Князев чувствовал, что окровавленные деньги обжигают ему кожу через ткань.

— Мы? — Старый наемник взглянул на него, как на несмышленого ребенка, сморозившего откровенную глупость. — Мы у врага берем. У того, кто, если бы тебя или меня грохнул, точно так же поступил бы. Баш на баш, так сказать. Мирных поселян только подонки грабят. А уж насильников я бы, Гладиатор, своими руками кастрировал. Тупым штыком, да под корень. Я таких… — он скрипнула зубами, — с Чечни ненавижу. Были у нас сучата такие… Насиловать, конечно, не насиловали — местные бабы — они такие, что лучше когтями горло себе раздерут, чем без согласия отдадутся, но уши резали.

— Как это? — не понял Игорь.

— Да вот так. — Меченый на ходу приложился к фляге, молча предложил молодому товарищу, но тот отказался — пахнуло такой сивухой, что нос, как говорится, набок завернуло. — Ухо оно что? Хрящ, да кожа. На солнышке подсушить — как лепесток цветочный становится. Вот эти гады и резали убитым уши. Будто скальпы индейцам. Мол, глянь, какой я крутой — сколько духов завалил!.. Да ты, наверное, и не знаешь, кто такие индейцы. Дитя подземелья.

— Знаю. — Игорь действительно читал полкниги про Зверобоя, а оставшуюся половину ему брат Антон пересказал своими словами. — Это такие дикари были. В Америке.

— Дикари… — Меченый вздохнул и еще раз отхлебнул из фляги. — Это вы дикари. Те, кто тут родился и света белого не видел.

— Я до Катастрофы родился.

— Да? Значит, я совсем стар стал, все вы для меня, сопляки, на одно лицо. Так вот, — спохватился он, — беда в том, что уши-то они, паразиты, не только у матерых душар резали. Когда ссохнется, — он тронул мочку уха, — и не отличишь мужское или женское… Или детское.

— И у детей? — ужаснулся Игорь.

— За детей не скажу, но слухи ходили. Словом: чем больше, тем, якобы, доблести больше. И в Россию, главное, правдами-неправдами перли. Наркоту на Гранине отбирали, оружие… Шмотье, бывало… А кто спичечные коробки перетряхивать будет?

Меченый помолчал.

— И что самое гадское, — голос его сел, — уши эти, бывало, самые что ни на есть блатные выменивали. Те, что по каптеркам да ленкомнатам штаны просиживали, а на боевые — ни ногой. А по коробкам выходило — супермены настоящие. Куда там Рэмбо всяким.

— А кто это — рембо?

— Эх, сопливые вы… Долго объяснять, Гладиатор.

— Меня Игорем зовут, — признался парень.

Очень уж его взволновал рассказ старого солдата, быть может, ровесника самого Бати. Или даже соратника.

— Игорем, значит? — Меченый хмыкнул. — Хорошее имя… Дружбана у меня так звали. С самого детсада корешились, не разлей вода были. А после школы разошлись пути-дорожки. Ты, поди, и не знаешь, что такое детский сад, а?

— Конечно знаю, — с обидой ответил Игорь.

Еще бы он не знал, что такое «детский сад»! Всем известно, что это такой парк, по которому нянечки и бабушки за ручку водят малышей. Водили… Он отлично помнил, как добрая пожилая женщина, лицо которой все больше и больше стиралось с годами, водила там его, Игоря. Помнил восхитительный вкус лакомства под названием «замороженное», блестящий шарик, все рвавшийся и рвавшийся из детской ручонки и один раз все-таки отпущенный на свободу из жалости… А рядом все время был Антошка.

— Совсем молодей, — в своей манере страшновато ухмыльнулся Меченый. — Только не жди, что я тут тебе тоже представлюсь-расшаркаюсь. Не дождешься.

Из проулка ударили первые выстрелы.

* * *