Читаем Выигрыши полностью

— Как-никак, разнообразие, — сказал Рауль. — Мне надоело проектировать виллы для семейств вроде наших с тобой. Понятно, это дурацкий выход, и вообще не выход, а всего-навсего отсрочка. В конце концов мы возвратимся домой, и все пойдет по-старому. Возможно, лишь чуть лучше или чуть хуже прежнего.

— Никак не пойму, почему ты не взял с собой друга или просто более близкого тебе, чем я, человека.

— Возможно, именно потому, миледи, дабы никакая близость не связывала меня с великой южной столицей. Тем более близость, как ты знаешь…

— По-моему, — сказала Паула, смотря ему в глаза, — ты настоящий парень.

— Спасибо. Это не совсем верно, но ты поможешь мне сойти за него.

— Кроме того, я думаю, путешествие будет весьма, забавным. — Весьма.

Паула глубоко вздохнула, внезапно ощутив что-то похожее на счастье.

— Ты захватил таблетки от морской болезни? — спросила она.

Но Рауль не ответил — он разглядывал сборище шумных юнцов.

— Боже мой, — сказал он. — Похоже, один из них собирается петь.

А

Воспользовавшись диалогом между матерью и сыном, Персио размышляет и наблюдает за тем, что происходит вокруг, воспринимая каждый объект через логос или извлекая из логоса нить, а из сущности — тонкий хрупкий след, который должен привести его к зрелищу — так бы ему хотелось — и открыть лазейку к синтезу. Без всяких усилий Персио отбрасывает фигуры, примыкающие к центральной общности, подбивает и накапливает значимый итог, постигает и осуждает окружающие обстоятельства, расчленяет и исследует, отделяет и кладет на весы. То, что он видит перед собой, принимает выпуклые очертания, способные вызвать холодный пот, галлюцинации, где нет ни тигров, ни жесткокрылых жуков, лихорадку, которая терзает свою жертву без обезьяньих прыжков и эхолалии лебедей. Вне кафе остались статисты, которые участвуют в проводах (но теперь это уже называют игрой), они не знают, чем все это кончится. Персио все больше и больше нравится откладывать на талере мимолетные конфигурации тех, кто остается, и тех, кто наверняка отправится в путешествие. Он знает о правилах игры не более других, но чувствует, что они рождаются тут же в каждом игроке, словно на безграничной шахматной доске, лежащей между немыми противниками, одни, чтобы стать слонами и конями, другие — дельфинами и шаловливыми сатирами. Каждая партия — это целая навмахия, каждый ход — поток слов или слез, каждая клеточка — крупинка песка, море крови, беличье колесо или фиаско жонглеров, что катятся по лугу, сотканному из бубенцов и рукоплесканий.