Читаем Вторжение полностью

Майор Ячменев исправно следил за событиями в стране, умел правильно оценить политическую обстановку. И не потому только, что обязан был делать это в качестве командира батальона, отца родного для нескольких сот матросов, прапорщиков и офицеров. Александр Иванович и сам по себе являлся любознательной, пытливой личностью.

Но сегодня, во время ознакомительной прогулки по палубам «Великой Руси», он вдруг почувствовал: размышляет непривычно, думает о том, чего не знал прежде и в незнакомых доселе выражениях.

Вот всплыли вдруг в сознании архисовременные размышления: «А армию сокращать, по мере водворения доверия и сокращать до минимума, до ничтожества. Денежки-то и найдутся. Да и чего ты боишься? Разве я не читал, да и теперь уже пишут, что ее можно наполовину сократить и что ничего не будет, — это теперь-то, теперь, когда все нас съесть хотят и у каждого камень за пазухой…»

Откуда пришли к майору Ячменеву эти мысли? Из статьи Карема Раша или Александра Проханова? Стиль, правда, с ихним вовсе не схожий.

Комбат не раз слышал антиармейские размышления из уст тех, кто не только пороха, запаха сапожной ваксы не нюхал. А туда же… Асфальтовые, площадные стратеги, мать бы иху туда-сюда и через канифас-блок!

И тут же майор увидел семьдесят седьмую страницу двадцать седьмого тома Полного собрания сочинений великого писателя, на которой значилась помстившаяся ему цитата. И там еще фраза:

— Как в Ельцина, царя Бориса, — усмехнулся Александр Иванович. — Но это написано не про него, уж точно.

Да ведь на это уйдут все доходы России.

Почти все. Но тем лучше. Все увидят, как мы безвредны, как мы невинны и как твердо стоим на нашей идее.

А миллиард на дорогу — разумеется, в западном направлении, уточнил Ячменев — где взять?

Ну лишний миллиард. Заём и шабаш!..

…А заём, заём, всеевропейский заём на всечеловеческом рынке. И что такое лишний миллиард? Лишний миллиард ничего.

…Ну а земля-то, земля-то как будет, без денег-то, русская-то земля?!

Как-нибудь. Да что ты об русской земле? Все превосходно будет. Главное мир, а затем и все.

…Все позволено и все спрятано — вот.

Да ведь это, пожалуй, то самое, к чему и ведут нас в газетах наши русские передовые умы. Они только дальше носа не видят, а потому и не предчувствуют, куда можно прийти. А идя за ними, мы именно к тому и придем, то есть, к веселости и невинности».

Теперь уже Александр Иванович знал, что написал эти слова Федор Михайлович Достоевский — и так попал в жилу! — восхитился Ячменев — сто десять лет тому назад родились означенные строки, а будто с нами в мудёной перестройке живет видящий далеко за бугор мудрец.

«Но ведь мне не доводилось читать «Дневник писателя», — растерянно вспомнил командир батальона, — а будто вижу сей текст… Откуда сие у меня?»

Он подумал: надо исподволь расспросить Елену о «Дневнике» Достоевского. Как-никак, а жена у него на филологическом обучалась, и больше, нежели он, знает о Федоре Михайловиче.

По дороге в каюту комбат подумал: «Базельский паренек по имени Фридрих, которого мир знает как Ницше, спрашивает, существует ли пессимизм силы? Исполненная искушением храбрость, считает достойный ученик Шопенгауэра, храбрость острейшего взгляда требует ужасающего, как врага, достойного врага, на котором он может испытать собственную силу, хочет научиться постигать, что тоже страх…