Читаем Вторжение полностью

Любопытство это, в иные времена приносящее жителям отраду, в военное лихолетье обернулось против них жестоко. В первые дни, как фронт переместился и раскатисто грохотал по Днепру, деревню сутками подряд трясло бомбовыми и снарядными взрывами. Некоторые дома были начисто сметены, другие сгорели и напоминали о себе уцелевшими печными трубами, на которых космато чернела копоть; кирпичное здание правления колхоза с угла обгрызло прямым попаданием снаряда, и особенно досталось дубу. Видимо, полагая, что в его неопавшей листве прячется русский наблюдатель, немцы кидали на него мины, прошивали пулеметным огнем, раз даже навалились с воздуха, и упавшая рядом бомба выворотила вместе с землей корневище, осколки, как топором, сделали насечки на коре... Как ни бесновался враг, сколько металл ни бросал сюда, но жил занимавший здесь оборону и стойко дравшийся стрелковый полк, жила взбежавшая на пригорок деревня, жил, не поклоняясь никаким бурям, могучий дуб...

Уже второй месяц войска Западного фронта стояли на Днепре. С мыслью, что рубеж этот надо держать и никакая сила не столкнет их, бойцы так сжились, настолько она была привычной и так укоренилась в каждом, что никто и не помышлял отходить; напротив, советские войска сами порой наносили увесистые удары, вынуждая неприятеля потесниться. После ельнинского контрудара, когда немецким войскам серьезно намяли бока и они, побросав технику, побежали сломя голову, наши солдаты не только улучшили свои позиции, но и готовились вновь схлестнуться с врагом.

Со своей ротой неполного состава Костров занимал позиции за деревней, на прибрежной круче. От немецкой линии обороны ее отделял водный рубеж Днепр. Частенько немцы кидали снаряды через реку, им отвечали тем же, и завязывалась отчаянная перестрелка, не прекращавшаяся иногда до позднего вечера. А по ночам сырой мрак прореживали ракеты; как только они повисали, разбрызгивая мертвенно-синий свет, тотчас, будто спросонья, бил всполошенный пулемет...

Но ни артиллерийская пальба, ни заливистый лай пулеметов, ни бомбовые раскаты, слышимые то здесь, то там, уже никого не беспокоили. Впервые, кажется, после кровавых месяцев борьбы, после бесконечно нудных отходов красноармейцы почувствовали, что осели наконец на Днепре, и если порой залетали сюда одиночные снаряды и мины, то это считалось в порядке вещей, и кто-то заметил, что это даже полезно для встряски мозгов. Бойцы успели деловито и прочно обжиться: стрелковые ячейки и окопы соединили ходами сообщения, пещеру, найденную в расщелине оврага, по которому весной сбегали талые воды в реку, решили приспособить под землянку.

В стенке вырыли нишу, застелили сеном, получилось что-то вроде лежанки. К березовому сучку приспособили лампешку - снарядную гильзу. Натаскали пней, на которых можно не только сидеть, но и удобно писать. А это факт немаловажный, если учесть, что солдата больше всего тянет к письмам, - хлебом не корми, подай ему жданное письмо, а уж время он найдет не только в затишье, но и в минуты опасности нацарапать несколько слов и отправить домой привычный треугольник.

Когда похолодало, стали подумывать, как утеплить штаб-квартиру. Одни уверяли, что до зимы не придется сидеть, что не сегодня-завтра погоним врага назад, другие - и к этому склонялся и Алексей Костров - утверждали, что наша промышленность еще не перестроилась на военный лад, что, собираются в тылу резервы и поэтому рано тешить себя скорыми победами, может, придется и зазимовать.

Пещеру решили утеплить. К тому же с реки потянуло промозглой сыростью, зарядили нудные осенние дожди.

Как-то Степан Бусыгин, ходивший в тыл за боеприпасами, привел из Березовки старика Аверьяна, представил его как умельца печных дел. На вопрос Кострова, почему он со всеми не эвакуировался, тот пощипал рыжую щетину, отросшую на щеках до самых глаз, и строго ответил:

- А кто же доглядит за хозяйством? По ветру пущать негоже. Догляд нужен... - Аверьян поглядел на широкоскулого Бусыгина, видимо, понравившегося ему своей деловитостью, и спросил: - Так по какому же делу приглашение имею? А то мне неколи - живность дожидает.

- Какая у тебя живность? - удивился Костров, зная, что деревня давно опустела.

- А петухи. Не чуял, как они по утрам голосят?

- У него их, целая ферма, - усмехнулся Бусыгин. - Люди-то в спешке уезжали, не до кур было. Задают теперь концерт на всю деревню!

- Пущай живут. Мне-то с ними веселее, - засмеялся Аверьян. - Так, значит, по какому же делу истребовали меня?

- Помоги, папаша, хоромы наши утеплить, - обратился Костров и завел его в свое подземелье.

Аверьян долго оглядывал пещеру, что-то примерял, шептал про себя, потом сказал: