Читаем Второе дыхание полностью

— Я не сяду в машину, — тихо и отчетливо сказала Маруся. — Я не поеду.

— Проводник, усадите вашу фрейлейн, — металлическим голосом произнес лысый. — Мы опаздываем.

Отец вылез. Глаза его стали большими, темными и злыми. И Маруся с ужасом подумала, что вот такие у него, наверное, были глаза, когда он обухом топора добивал колхозных лошадей. Из пьяных рассказов отца Маруся теперь знала, за что он был осужден Советской властью.

И Маруся поняла — ей не уйти.

А из Алушты, если она и ускользнет от немцев, то не сможет опередить того человека, который почему-то называется ее отцом.

Она откинула платок и подняла голову. Над ней высилась снежная вершина Чатыр-Дага, где-то там в горных лесах — партизаны. И Сережка… Сережка скажет: «Это ничего, что отец… Она была настоящим человеком».

Маруся села рядом с шофером.

Поворот, еще поворот, справа горы, слева пропасть. Вот сейчас… Сейчас ничего не будет: ни Сережки, ни гор, ни моря — ничего.

— Поднимите окно, сквозит, — сказала она немцу-шоферу. Тот не понял.

— Дас фенстер[6], — перевела она, припоминая затрепанный немецкий учебник.

Шофер левой рукой стал крутить рукоятку ветрового стекла Второй рукой он придерживал руль. Машина мчалась под уклон. Шоссе делало стремительную крутую петлю

«…И ничего — ничего не будет… Ничего!» — снова подумала Маруся, рывком наваливаясь на рулевое колесо.

Машину понесло к обрыву, она сбила дорожный столб и рухнула вниз.

…Прошли годы, и быль стала легендой.

— Марусин поворот, — говорят шоферы на восьмом километре Алуштинского шоссе. И каждый, как умеет, рассказывает эту историю притихшим пассажирам.

— Кто умеет водить машину? — спросил начальник разведки.

Мы сразу поняли его план. У нас донесение. Донесение очень срочное. До рассвета оно должно быть в сорока километрах от города, в штабе партизан. Сейчас уже вечер, а в три светает. Нам нужна машина, иначе не поспеть.

…И вот я и Борис, притаившись, лежим в палисаднике. На часах одиннадцать. Духота не спадает. Рубашка вся мокрая. Она неприятно липнет к телу. От нас до немцев шагов двадцать. Они сидят за дощатым садовым столиком. Эта шоферы. Их трое.

Очкастого с крысиной мордой я ненавижу. Второй… мне даже нравится его спокойное, слегка усталое лицо и сильные руки рабочего. Третий — немец как немец, рыжий, в пилотке набекрень, с выпяченным подбородком.

Немцы режутся в карты. По-моему, в скат. Игра идет при свете карманного фонаря. Играют уже давно. Лампочка светит совсем тускло.

Мы ждем, пока кто-нибудь проиграет.

Я знаю их язык и отчетливо слышу каждое слово. Игра идет на коньяк. Где-то они умудрились раздобыть его целый ящик.

При нас проиграл очкастый. Он прошел мимо, на улицу. Там, у тротуара, три легковые машины. Черный, блестящий «хорьх» и два «оппеля», Очкастый вернулся с бутылкой. Сейчас эта бутылка ходит по кругу.

Скоро опять один из троих проиграет.

Скоро кончится бутылка. Проигравший отправится за новой.

Мне хочется, чтобы проиграл очкастый.

До того, как попасть в этот палисадник, мы бегали по городу. Мы искали подходящую машину, которую можно было бы увести. Потом мы нарвались на патруль. После комендантского часа всюду полно патрулей. От них никуда не денешься, их не обойдешь. Удирая по задворкам и развалинам, мы попали на Первомайскую. Сейчас она называется не так, но нам наплевать на новое название. Мы крались вдоль темных фасадов и заборов, пока не наткнулись на эти машины. Но дверцы машин оказались запертыми. Шума мы поднимать не могли. И вот мы лежим в душном палисаднике и нетерпеливо ждем исхода игры.

Рыжий сменил батарейку. Выгоревший элемент шлепнулся в траву в двух шагах от нас. Лампочка вспыхнула холодным голубоватым светом. Лица немцев стали как на негативах: в резко очерченных тенях.

Я смотрю на игроков. Кто они?

Ну, вот с этим, очкастым, с крысиной мордой, ясно. Это эсэсовец. «Хорьх» — его. Паршивцу доверили возить крупное начальство. Может, штандартенфюрера. Наверное, он похож на хозяина. Мне почему-то кажется, что у эсэсовского полковника должна быть вот такая же плоская крысиная головка с крохотными булавочными глазками. Я уверен: очкастый — подлец и доносчик, другие шофера его тихо ненавидят. Мне хочется, чтобы он проиграл. Но два раза подряд это случается редко. Судя по всему, очкастый выигрывает. И с каждой минутой я ненавижу его сильнее и сильнее.

У соседа спокойное усталое лицо. Я слышал, его зовут Герман. У него большие сильные руки. Твердые и уверенные, они, наверное, касались металла. Мне почему-то он видится слесарем или токарем. Он должен быть хорошим семьянином… Странно, я не чувствую к нему ненависти. Мне трудно видеть в нем врага. Мне легче представить, например, Германа воскресным днем, с семьей. Ну, где-нибудь в зоопарке. Он терпеливо и серьезно объясняет своим малышам, почему тигры полосатые и почему их держат в клетке.

Третий — рыжий. Кажется, его зовут Франц. Уверен: любит поесть, налиться пивом, приятельски похлопать па плечу. Со всеми за панибрата. Руки, наверное, волосатые, рыжие от веснушек. Я очень хорошо представляю их на рулевой баранке…