Читаем Вступление полностью

  - Да-а-а, не только дали, ей уж двадцать три! Потому тебя и прошу, по-родственному, ты его не гони, поулыбайся. С тобой-то пусть шутит, ладно уж.

  - Угу, то-то ты меня глазами убить готовая.

  - Так люблю же его!

   И услышав шаги, Маша засуетилась, с круглыми глазами стала недокуренную сигарету Даше в руку совать, обожгла даже, и кричать голосом притворным:

  - Цы-ы-ыпа! Цы-ы-ыпа!

   Зыркнула глазом на свекруху, что приехала погостить да уж месяц ходит по двору, все никак не уедет, и пошла кур собирать. А Даша осталась с ее сигаретой, старухе глаза помозолить. Дурак Ленчик. Но красавец, да. И удачлив. Полжизни по океанам, стармехом на рыболовных судах и вот, как решил осесть, то приехал в город, Машку из техникума украл, не дал закончить, тут же свадьбу в поселке и тут же мальчишка, сын. А после и девочка.

   И вот снова... Даша пригубила из рюмки, посмотрела на сестру, у которой поясок на блестящем платье в алых розах вольно распущен, поверх животика, чтоб всем виден был. Как узнала, что беременна, за сарайку с сигаретой перестала бегать. Сестра. А непохожи вовсе. Смуглая с темными волосами - Дарья. Белокожая с рыжими - Марья. Высокая, ноги длинные, но уж спина стала широка и шея пополнела - Дарья. Маленькая, с тонкими руками и узкой спиной - Марья. Грудь высокая, в ложбинке золотая тоненькая цепочка с крестиком - Дарья. И маленькая, вроде девочка, и кожа на груди нежная, с голубыми по ней жилками - Марья...

   Поставив рюмку, Даша усмехнулась, разглядывая Ленчика и своего Николая. Высокий, с тяжелыми руками, с грудью, что барабан и ноги вон какие, как столбы в землю врытые - Машкин. И рядом с ним - тихий, серый, плечи узкие, на лице только нос и виден, был бы красивый, да большеват - Дашкин.

   Если бы вместо Коли - Ленчик. Может, и ей бы детки...

   И так посмотрела на громкого свояка, что он приосанился, снова рюмку схватил, песни свои петь-токовать кинулся. А Маша сестра, вот уж правду говорят, беременные и мысли читают, снова глазами - жжик по Дашиному лицу. А глаза-то, смотри, не злые, испуганные. Как у птички в петельке.

   Даша тряхнула головой и встала, держа в пальцах теплую рюмку:

  - А ну, певун, дай и другим сказать.

   Ленчик на полуслове смолк, растерявшись.

  - Вот мы тут старый год провожаем. А я хочу выпить за мужиков наших. Они в дожди и в мороз, чтоб у нас в дому было тепло, сытно, и чтоб ножки были обуты и ручки вот (она потрясла над столом золотыми перстнями на пальцах), в море идут и ревматизм зарабатывают. А, в особенности, хочу выпить за мужа моего, Николая Григорьича, без которого был бы наш берег весь в выброшенных кораблях.

  - Да не был бы, компьютеры щас, - крикнул с угла стола совсем пьяненький парнишка, пытаясь убрать с потного лба белые волосы, а рука срывалась, звякала вилка на тарелке.

  - Сиди, уж, горе, заколешься, - одернула его бабушка, с которой и пришел.

  - Помолчь, Тарасик, волос у тебя длинный, а ум? - Даша обвела взглядом стол и все вразнобой закричали:

  - Короток!

  - Твои компьютеры это, конечно, хорошо. Но если электричества не будет? Рраз и сдохли! А наши мужички и сдохнут, а в море пойдут, и на маяк залезут и там, вместо фонаря - костерок разложат. Так ведь, Коленька?

   И подвинула под криво свешенной скатертью ногу к колену сидящего мужа. Николай Григорьич, опустив лицо, крутил в пальцах полупустую рюмку. Кивнул. И почувствовала, шевельнул ногой, прижался.

  - Так пусть они там, в холодном море, на сильном ветру ночном, пусть знают, мы их ждем. И бока у нас мягкие и сами мы теплые.

   Все засмеялись. Сверкала люстра с плафонами, увитыми стеклянными рюшками, сверкали стекла в полированной стенке и за ними, в глубоком зеркале, сверкали рюмки в руках у перекошенных отражений. Даша повела плечами, чтоб под люстрой заблестела пуще цепочка в вырезе бархатного платья и тоже рассмеялась:

  - Так что, бабоньки и девоньки, предлагаю уговор. Мы их, добытчиков наших, холим и лелеем, а они нас любят и в наряды наряжают. И будет у нас тогда жизнь - как в саду под вишенкой. За здоровье, Коленька. Твое здоровье, Леонид батькович! И вам поклон, дед Митя, дед Саша, дядя Вова, дядя Петя, Сашок, Виктор. А ты, Тарас, слушай и на ус мотай, раз уж сел со взрослыми. А нет усов, расти скорее, а то девки не полюбят!

   Тронула рюмкой край мужниной, опрокинула в себя водку, не дожидаясь, пока дотянутся до нее чокнуться умиленные мужики и села, улыбаясь и поправляя платье. Подцепила на вилку розовой ветчины и закусила, вкусно жуя пахучее мясо.

   Со стен на веселье смотрели маски африканских идолов с дырками вместо глаз и с лохматыми копнищами на макушках. Ленчик из рейсов вез, как положено, экзотика. И Маша, осторожно вытряхая пыль из пакли и протирая злобно перекошенные рты, вот уже сколько лет укоряла:

  - Ленечка, давай снесем в подвал, смотрят и смотрят, демоны!

   А муж откладывал газету, потягивался в кресле и говорил, посмеиваясь:

  - Глупая ты Машка, деревяшек пугаешься. Пусть висят. Наш секонд знаешь кого из последнего рейса? Лемура привез! Хвост полосатый, глаза черные. Так он у них в деревне всех кошек...

  - Леня!!! Дети же!