Читаем Встретимся в суде полностью

Внешне обитатель КПЗ соответствовал и своей одежде, и исходящим от нее ароматам. Его лицо, не отмеченное печатью высокого интеллекта, обнаруживало в блеске крохотных подвижных глазок, бродящих в орбитах кругами, словно тигры по клеткам, какую-то безумную хитроватинку, сигнализирующую, что обладатель таких глаз способен на любой неожиданный поступок, который ему в голову взбредет: то ли с моста спрыгнуть, то ли тормозной жидкости хлебнуть, то ли подвиг совершить. Цвет кожи — темноватый, словно от нездорового загара: возможно, сказывается привычка постоянно находиться на свежем воздухе, а возможно, плохая работа печени, сдающей от излишеств. Судя по шамкающей речи, часть зубов, несмотря на далеко не старый возраст, потеряна… Но несмотря на беззубость и плешь, просвечивающую сквозь негустые волосы головы, Валентин угадал, что напротив сидит его ровесник. Ну, может, человек, старше на пару лет.

— Привет, убивец, — сказал ровесник.

До Валентина не сразу дошел смысл сказанного. Точнее, формальный смысл дошел, а истинный — не совсем.

— Я не убийца, — миролюбиво объяснил Валентин этому человеку, который, должно быть, искренне заблуждается по его адресу. — Меня напрасно обвиняют. Те, кого убили, мои друзья, я их не убивал.

— Да уж я знаю, знаю, что ты не убивал, — охотно согласился ровесник, и Валентину показалось, что искорка безумия в глазах сверкнула отчетливее. — Сам — не убивал. Моими вот этими руками убил. — Он потряс перед собой растопыренными пальцами, грязные обломанные ногти которых врезались в сознание Валентина, как нечто незабываемое и трагическое. — Я и есть Самойлов. Тот самый Петя Самойлов, кому ты заказал дружбана своего, армяшку. А я что же, я всегда пожалуйста. Черножопых резать надо. Пусть поменьше шляются по нашей исконной русской земле.

— Я вас впервые вижу, — сказал Валентин. Глупо, примитивно, но больше ему ничего не пришло в голову.

— Правильно, — подтвердил Самойлов с ласковой, щербатой, как у первоклассника, улыбкой. — Тебя и видеть меня было не хрена. Ты же у нас, бля, важная шишка, в Москве сидишь, по-английски говоришь. А заказ ты передал через своего бухгалтера, помощника…

— Вадима Мускаева, — подсказал следователь Алехин, предупредительно наклонившись к Самойлову, точно официант, подносящий клиенту затребованное блюдо.

Темная кровь запульсировала в висках Баканина. Мускаев, бухгалтер московского отделения «Уралочки»? Он-то здесь при чем? Что с ним? Неужели его тоже схватили и привезли в Александрбург? А этот насквозь пропитой тип, мог ли он на самом деле убить Кинга? Как, зачем — вследствие мгновенного импульса, поступившего из дебрей его запутанного алкогольного сознания, или ему действительно заплатили? Все эти вопросы закружились хороводом и атаковали Баканина так агрессивно, что он, не помня себя, привскочил со стула, привинченного к полу. Но ему тут же надавили на плечи, вынудив сесть обратно. Кроме того, наручники, которые предварительно надели на Баканина, видимо, в предвидении таких эксцессов, не позволили бы ему сделать что-либо с этим типом… с этой алкогольной глумящейся рожей…

— При чем здесь Мускаев? — выкрикнул он.

— Спокойнее, спокойнее, гражданин Баканин. — Валентина едва не затошнило от отвращения, когда следователь Алехин по-отечески снисходительно похлопал его по плечу. — Ваш сообщник Мускаев от нас никуда не денется. Мы еще устроим вам очную ставку — и вам, и Самойлову, и Мускаеву. А пускай сейчас гражданин Петр Самойлов расскажет все, что ему известно по этому делу. Петя, говори.

— Известно мне, значит, — точно школьник, подхватывающий реплику учителя, завел Самойлов, — что гражданин Вадим Мускаев пришел к нам в поселок, а мы как раз все трое были выпимши…

— «Мы» — это кто? — подкинул наводящий вопрос следователь Алехин.

— Ну, я, брательник мой Егор и еще Родька Машкин — моей жены брат. Стоим возле ларька и соображаем, чем бы догнаться — бабок в обрез. Подходит он, значит, и спрашивает: «Мужики, я вижу, вам деньги нужны?» Я говорю: «Кто ж от них отказывается?» Он говорит: «Вот и ладушки. Вы мне дело — я вам деньги». Я говорю: «А чего делать-то?» Он и объяснил, что надо тут замочить одного богатея. А я как, бля, узнал, что богатей, да еще черножопый, так сразу согласился. Родька гундеть что-то стал, что на мокрое дело не подписывается, а я ему напомнил, как его сеструху Лизку, она мне тогда еще женой не была, в восемьдесят девятом году один грузин едва не отпиндосил. Прямо на улице в городе, прикинь, а? Грузин там, или армянин, или еще там, бля, какой горный орел, — все они на одно лицо. На рынок придешь — сплошная, бля, чернота, некуда ступить прирожденному русскому человеку…