Читаем Встречный ветер полностью

Довод был основательный, Михаил возражать не стал. Они прошли через калитку на улицу и сели на скамье.

Время уже было за полночь. Где-то далеко прокричал петух.

- Тебе скоро наряды проверять. Давай, быстрее и покороче, - сказал Михаил.

- Не торопись, - зажигая спичку, ответил Петр. Поколесив по улицам, он немного успокоился и сейчас не знал, с чего начать.

- Долго я ждать не буду.

- Скажи: ты честный человек? - приглушенно, с хрипотой в голосе спросил Петр.

- Дальше что? - в какой-то степени чувствуя себя виноватым, Ромашков нашелся не сразу.

- Ты мне сначала ответь на вопрос, а потом я буду говорить дальше.

- Предположим, что да. Продолжайте, товарищ старший лейтенант.

- По-моему, ты плут и двоедушник!

- Знаешь что, Пыжиков... - сердито, но сдержанно сказал Ромашков, - в другой обстановке ты бы сейчас растянулся в этой грязи со свернутой набок скулой...

- Ударь! Но я всем буду говорить, что ты плут!

- Глупый. Хоть научился бы не шуметь, людей зря не тревожить. Ко всему прочему ты еще и жалок, как тот ночной безголосый петух. Покричал зря и умолк...

- Не ожидал я от тебя такой подлости! - Пыжиков замотал головой, словно его щелкнули по носу.

- Истерики только не закатывай. Хочешь говорить начистоту, говори толком, а не то я уйду.

- Я тебе скажу... Все скажу! Ты поступил мерзко и подло! Девушку, которую я любил, ты опутал, оплел... Воспользовался тем, что я попал в беду, присватался. Разве это не подло? Все ей, конечно, обо мне рассказал и взамен себя в лучшем свете нарисовал...

- Послушай, Петр! - Ромашков встал, вцепившись руками в поясной ремень, снова сел. - Ты подумал, что ты сказал?

- Я всегда говорю то, что думаю...

- Знаю я тебя, знаю! Как ты можешь без всякого разбора приписывать мне разные мерзости! - стуча кулаком по колену, возмущался Ромашков.

- Да ведь это так? - несколько примирительно проговорил Пыжиков.

- Эх ты! За то, что оскорбил меня, ее и дружбу нашу облил грязью, следовало бы тебя... Ну, уж ладно! О твоих делах Настя ничего не знает. Тебя я перед ней ничем не опорочил. Служба касается только нас, а остальное...

- Короче. Мне уже все равно... - махнул рукой Пыжиков и мрачно спросил: - Давно это у вас началось?

- Кто ж его знает?

- Давненько, значит.

- Да разве в этом дело! Я тебе скажу так: что у вас там с ней было раньше, не знаю, но кончилось тем, что она любит меня, а я ее. Теперь, как хочешь, так и суди. Ты виделся с ней, говорил? - напористо спросил Михаил.

- Да. Сама сказала, что она твоя невеста.

Они замолчали. Из горных ущелий надвигался туман. Протяжно вздохнув, Петр, глотнув сырости, громко кашлянул, поднялся и молча шагнул в калитку.

Михаил потер жесткой ладонью разгоряченный лоб и, отогнув рукав гимнастерки, посмотрел на часы. Наступило время проверять наряды. Войдя в помещение, он приказал помощнику дежурного разбудить сержанта Батурина, надел плащ и взял со стола автомат.

Майор Рокотов открыл полусонные глаза и, увидев одевшегося капитана, спросил:

- Сколько времени?

- Два ноль-ноль, - ответил Ромашков.

- Где бродили? - кивнув на улегшегося на скамейку Пыжикова, спросил майор.

- Так, на завалинке посидели и друг другу сказки рассказывали, - невесело усмехнулся Ромашков и вышел во двор. Там, держа на поводке крупную кавказскую овчарку, ожидал его Батурин.

- Пошли, - пристраивая на плече автомат, тихо сказал Ромашков.

- Слушаюсь! - отозвался Батурин.

Вскоре они скрылись в белесом тумане.

Глава пятнадцатая

Сквозь щели тесовых стен узкими полосками в сеновал пробивается утренний свет. Давно уже уснула маленькая Валя, а Настя все ворочается с боку на бок, шуршит сухим сеном и не может сомкнуть глаз. В ней, как хмель, бродит тревожная сила молодости. То печально, то радостно что-то шепчут ей голоса души и сердца. Что принесет новый день - грозу или теплое сияние солнца? Как хочется, чтобы завтра был ясный солнечный день, без единого на небе облачка. Как приятно было на душе, когда она укладывалась с сестренкой спать: хотелось петь, задорно смеяться и всем рассказывать про свою любовь... Но вот пришел лейтенант Пыжиков и спугнул веселое самозабвенное чувство радости. А все-таки Петра жалко немножко...

Натянув одеяло до подбородка, Настя пошарила у изголовья рукой и нащупала в сене широкий завядший листочек. Покусывая его зубами, ощущая терпкий и горьковатый вкус, продолжала думать: "Он шел ко мне и на что-то надеялся... А я ему прямо: "Я выхожу замуж..." Грубо. Нехорошо! А там, на море, разрешила поцеловать себя, только пальчиком погрозила. Тоже нехорошо... Наверное, надо рассказать об этом Михаилу, да не очень приятно говорить такие вещи... Скорее бы взошло солнце".