Читаем Встреча с неведомым полностью

Когда мы уже были совсем готовы, Черкасов-старший предложил присесть перед дорогой, и мы с минуту посидели на табуретках. Такой уютной показалась мне наша комната, такой приятной горячая лежанка и книги на полке, что у меня даже сердце заныло. Я никогда не был героем, и мне совсем не хотелось тащиться пешком через долины и горы полярной ночью и ночевать прямо на снегу, хотя и в спальном мешке. Но что поделаешь?..

— Пошли, Николай! — поднял меня отец.

Нам предстояло спуститься с ледника, пересечь один из отрогов горного хребта — отец знал там довольно низкую седловину — и по замерзшей Ыйдыге пройти к плато.

— На лыжах за два дня дойдем! — успокоил меня отец, заметив, что я не в духе.

Мы еще раз взглянули на домик и сделали первый шаг этого памятного пути.

Лыжи скользили легко, поднимая снежную пыль, так что по колено все время бушевала игрушечная метель. Луна еще не взошла, но было довольно светло. Отец мне как-то объяснил, что только четверть света, посылаемого ночным небом, принадлежит звездам и туманностям. Остальные три четверти — свечение самой земной атмосферы. Светятся атомы кислорода, молекулы азота и всяких других газов.

Каждый час мы с отцом останавливались передохнуть и тогда замечали, что стоял полный штиль, была чудесная видимость и ослепительно ярко мерцала Большая Медведица — ярче всех других созвездий.

Мы благополучно спустились с ледника, пересекли узкую, засыпанную снегом долину и не без труда поднялись на гору.

Это и была седловина, которую надо было пересечь. С горы мы увидели Ыйдыгу. За ней сияло легкое зарево: всходила луна. Но река оставалась в стороне, слева, и предстояло сделать большой крюк, чтоб выйти к ней. И отец взял налево, тем более что горный хребет здесь был довольно пологим. Теперь мы спускались с горы наискосок. Цель, то есть Ыйдыга, выделялась отчетливо, и я, перегнав отца, стремительно понесся вниз. Мне вдруг стало очень весело.

— Николай, — крикнул отец, — не удаляйся далеко!

Я послушно замедлил спуск, а потом и совсем остановился, поджидая отца.

Взошла луна — огромная, яркая, чуть на ущербе, как будто кто-то отломил у нее янтарный краешек. Я стоял и любовался луной, радуясь ей, как встрече с добрым знакомым.

Я обернулся, только услышав сдавленный крик… Отца нигде не было.

— Папа! — закричал я, озираясь. — Папа!..

Скоро я понял, что произошло. Это был снежный мост… Я проскочил, а отец, более тяжелый и спускающийся медленнее, провалился.

Закричав от ужаса, я стал торопливо карабкаться назад. То была глубокая расселина в горах, занесенная сверху снегом, но полая внутри. Снег еще сыпался струйкой вниз. Сбросив лыжи, которые теперь мне только мешали, плача, всхлипывая, я подполз к краю обрыва. Я еле разглядел… Отец лежал, раскинувшись, далеко внизу. Он был без сознания.

…Долго я сидел на краю обрыва, подавленный происшедшим. Время от времени звал отца. Луна уже поднялась высоко, я весь продрог, а отец все не приходил в себя.

Может, он разбился насмерть? Меня охватило такое отчаяние, что я заплакал вслух, как плачут маленькие дети. Я сидел на корточках и скулил, как щенок. Мне вдруг стало ясно, что я никогда не любил отца, как другие мальчики. И мама не любила, хотя много говорила о своей любви. А бабушка — та просто ненавидела его, не уважала и меня приучила если не ненавидеть, то не уважать его. Что чужие люди — Женя, Валя, Бехлер, Селиверстов, даже Ангелина Ефимовна — любили его больше, чем родные. Но главное, это же ошибка — я давно крепко любил отца, и восхищался им, и уважал его. А папа не чувствовал этого, и ему, наверное, было очень неуютно среди таких холодных, бездушных людей…

Он был очень добр, и посторонние люди это хорошо понимали. Гарри Боцманов сказал о нем: «Начальник — человек что надо!» А маленькие эскимосики ничуть не боялись его. Папа как-то обмолвился, что даже Абакумов, видимо, был к нему привязан, хотя и поступил по-волчьи. О, только бы папа остался жив! Я буду ему настоящим сыном…

Вдруг мне почудилось, что отец застонал.

Я окликнул его. Теперь поднявшаяся высоко луна ярко осветила его, и я отчетливо увидел открытые глаза. Отец сделал попытку сесть и… выругался. Некоторое время он так чертыхался, что я успокоился и обрадовался: будет жить!

— Папочка, что теперь делать? — крикнул я ему.

— Я, кажется, сломал ногу, — пояснил он, — неудачно упал! Что же мы с тобой будем делать, сын? Ведь мне отсюда не выкарабкаться. Адская ловушка!

Но я так был рад, что он жив, — все остальное меня не смущало.

— Слушай, папочка, ты залезь в спальный мешок, чтобы не замерзнуть, — сказал я. — Ты меня слышишь? А я пойду на плато и приведу сюда мужчин. Слышишь?

— Слышу, сын! Иного выхода нет. Ты у меня молодец! Иди все время по реке — не заблудишься. Будь осторожен, не сломай лыжи.

— Не сломаю. А ты залезешь в спальный мешок? Ты не замерзнешь, папа?

— Нет. Иди, Николай! И помни: мое спасение в тебе. Если выбьешься из сил, разожги костер и отдохни. Спички ведь у тебя?

— Да, папа. Я пошел…