Читаем Вспомнить всё полностью

– Да, им будет совсем не до смеха, – согласился с Джимом Эд Файнберг, его консультант-сценарист, тоже не на шутку встревожившийся: семья Файнберга как раз проживала на Ганимеде.

– А чего-нибудь посветлее для начала эфира у нас в новостях разве нет? Такого, что придется по нраву рекламодателям? – заметила Пегги, вручив Брискину кипу новых депеш. – Вот, погляди. Может, найдется что-либо подходящее. Ну, сам понимаешь: «Верховный суд штата Алабама подтвердил право быка-мутанта голосовать на выборах мэра наравне с…»

– Понимаю, – буркнул Брискин и принялся просматривать депеши одну за другой.

Один из подобных курьезов – репортаж о мутировавшей голубой сойке, после долгих мытарств и стараний выучившейся шитью и как-то раз, ясным апрельским утром, сшившей себе с птенцами гнездо близ Бисмарка, Северная Дакота, перед объективами телекамер студии Брискина, – тронул сердца миллионов.

Действительно, кое-что подходящее отыскалось довольно быстро. Едва взглянув на депешу, Джим Брискин немедля почуял: вот, вот что способно сгладить остроту ужасающего, неутешительного сообщения о неизвестной флотилии! Дочитав депешу до конца, он вмиг успокоился. Дела трех планет с семью лунами пойдут своим чередом, как обычно, что бы там ни творилось в восьми сотнях астрономических единиц от Солнца.

– Глядите-ка! – с широкой улыбкой воскликнул он. – Старый Гас Шатц помер… наконец-то!

– А кто такой этот Гас Шатц? – озадаченно сдвинув брови, спросила Пегги. – Фамилия вроде знакомая, но…

– Тот самый, ставленник профсоюзов, – напомнил ей Джим Брискин. – Ну как же! Президент-резервист, засланный профсоюзами в Вашингтон двадцать два года назад. Так вот, он мертв, и профсоюзы… да вот, сама посмотри, – предложил он, перебросив Пегги депешу.

Короткое сообщение оказалось предельно ясным.

– Теперь они посылают на место Шатца нового резерв-президента, и знаете, что? Возьму-ка я у него интервью. Если, конечно, он говорить еще не разучился.

– Да, верно, – сообразила Пегги. – Вечно я забываю! Ведь в Белом доме до сих пор держат в резерве специального человека на случай отказа «Уницефалона»… кстати, он хоть раз отказывал?

– Нет, – ответил Эд Файнберг. – И не откажет. Все это – просто еще одна синекура, еще один пример искусственного раздувания штатов. Ох уж эти профсоюзы… одно слово, чума современного общества!

– Но все-таки зрителей такой сюжет развлечет, – заметил Джим Брискин. – Верховный резервист страны у себя дома… отчего профсоюз остановил выбор на нем, хобби и увлечения… Чем этот тип, кто бы он ни был, собирается заняться во время службы, чтоб не сойти с ума от безделья? Старый Гас, например, выучился переплетному делу. Собирал редкие древние журналы для автомобилистов и переплетал их в пергаментную кожу с золотым тиснением.

Эд с Пегги согласно закивали.

– Давай, Джим-Джем, им и займись, – подбодрила начальника Пегги. – Интересно выйдет. У тебя что угодно интересным выходит. Сейчас позвоню в Белый дом… кстати, он уже там?

– Скорее он еще в штаб-квартире профсоюза, в Чикаго, – рассудил Эд. – Попробуй звякнуть туда. Профсоюз Гражданских Государственных Служащих, восточное подразделение.

Придвинув к себе телефон, Пегги поспешно набрала нужный номер.

Около семи утра Максимилиан Фишер, разбуженный шумом, заворочался в полусне и нехотя оторвал голову от подушки. Накал страстей в кухне с каждой секундой рос; визгливому, резкому голосу домоправительницы вторили еще несколько голосов – мужских, незнакомых. Кое-как одолев дремоту, Фишер с трудом, с осторожностью, стараясь не тревожить напрасно внушительного живота, сел. Спешить он даже не думал: доктор велел не перенапрягаться, не перетруждать и без того изрядно расширившееся сердце, а если так, к чему жалеть время на одевание?

«Должно быть, опять явились за взносом в какой-нибудь фонд. Судя по голосам, вроде как раз из этих… вот только зачем бы так рано-то? – подумал Макс, однако ничуть не встревожился. – А впрочем, чего мне бояться? Долгов за мной нет».

Одну из любимых рубашек – розового шелка в тонкую зеленую полоску – он застегнул со всей мыслимой аккуратностью.

«Главное – марку держать, – рассудил он, наконец-то сумев наклониться достаточно низко, чтоб надеть мягкие бальные туфли искусственной, но с виду совсем как настоящая, оленьей замши, и приглаживая перед зеркалом поредевшие волосы. – Главное, принять их на равных. Будут домогаться слишком усердно, вмиг пожалуюсь прямо Пату Ноблю с нью-йоркской профбиржи труда. Нет уж, нахальства в свой адрес я не потерплю: даром, что ль, столько лет состою в профсоюзе?»

– Фишер! – гаркнули во весь голос за дверью. – Одевайся живей, выходи! Для тебя есть работа! Приступаешь прямо сегодня!

«Работа?»

Мысль о работе вызывала смешанные чувства: пожалуй, Макс сам не знал, радоваться или, наоборот, пожалеть. Подобно большинству друзей, он уже год с лишним жил на пособие из профсоюзных фондов, и тут… вот те на!