Читаем Вспомни меня полностью

Лон ничего не замечает. Он слишком занят, присматривая за потенциальными клиентами, чтобы следить за мной, а в тех редких случаях, когда мы вместе, он слишком поглощен собой, чтобы заметить, что я его не слушаю и вообще о нём не думаю. На самом деле, я признаю его только тогда, когда он пытается остаться со мной наедине, и тогда я делаю всё, что в моих силах, чтобы этого не произошло, потому что когда это происходит, когда мы с Лоном одни, он обращается со мной как с предметом — игрушкой, которую он ещё не может иметь. И с парнем, который вырос в мире, где ничто никогда не было запрещено, это очень опасно для меня.

Алек не раз ловит, как Лон прикасается ко мне. Он видит, как тот прижимается своим телом к моему, когда думает, что никто не видит. Доминирует надо мной. Контролирует меня. Обладает мной.

Я знаю, Алеку требуется вся сила воли, чтобы не оторвать от меня Лона, особенно когда я говорю «Нет», «Прекрати» и «Ты должен быть нежен со мной, любимый». Никогда я не видела, чтобы чьи-то костяшки пальцев так белели на фоне кожи, как у Алека, когда он наблюдает за нами издалека, и этим утром, после завтрака, когда Лон повёл меня в сад и откинул мои волосы назад, чтобы я открыла ему рот, вызвав крик боли, который он заглушил своим языком. Я думала, Алек собирается убить его.

Я даже не уверена, где был Алек, когда он это увидел, но следующее, что я помню, как он шагает к нам, ярость искажает его черты, выдавая всё.

Я сделала единственное, что пришло мне в голову, чтобы остановить его.

Я вырвалась из поцелуя Лона и рявкнула на Алека:

— На что ты уставился, мальчик?

Это был ужасный голос, голос, который моя мать использует всякий раз, когда командует прислугой. Это был голос, который говорил о превосходстве, деньгах и осуждении.

Это остановило Алека на полпути.

Лон повернулся. Когда Алек не сразу ответил мне, Лон сказал:

— Моя невеста задала тебе вопрос.

Алек моргнул и покачал головой, как будто он больше не был уверен, кто он вообще такой.

Как будто он не был уверен, кто я такая.

Он прочистил горло.

— Простите меня. Ваша мать ищет вас, мисс Сарджент.

Я выгнула бровь.

— Скажи ей, что я скоро приду.

Алек кивнул.

— Хорошо.

— Как ты думаешь, он скажет что-нибудь твоей матери? — спросил Лон, наблюдая, как Алек уходит.

В его голосе вообще не было беспокойства, только лёгкая задумчивость, как будто он задавался вопросом, будет ли сегодня дождь.

— Я мог бы его уволить.

Паника пронзила меня.

— Не нужно, — сказала я, беря его под руку и направляясь к вестибюлю. — Я позабочусь об этом.

Теперь мы с Алеком лежим на его кровати, моя щека прижимается к твёрдому изгибу его груди. Иногда мы погружаемся в уютное молчание, когда нам вообще не нужно ничего говорить, чтобы оценить время, проведённое вместе, но сегодня наше молчание — это монстр, который растёт с каждой секундой, вдыхая весь кислород в комнате, пока, наконец, Алек не говорит:

— Мне не нравится то, как он прикасается к тебе.

Мне нечего на это сказать. Всё, что приходит на ум — мне тоже это не нравится. Всё будет хорошо. Я справлюсь с этим — мне кажется, что говорить что-то из этого неправильно. Потому что мне это может и не нравится, но я ничего не могу с этим поделать, чего бы я уже не делала. Потому что всё будет плохо; через месяц я стану миссис вон Ойршот, и мы с Алеком должны будем предстать перед тем самым прощай, которое игнорировали, отодвигая подальше от себя, так что чуть ли не можем притвориться, что этого вообще не произойдёт.

Потому что я не могу с этим справиться.

Я не могу каждую ночь приглашать Лона в свою постель, желая, чтобы вместо него был Алек.

Но сказать что-либо из этого — значит разрушить чары, удерживающие эту комнату вместе. Наше убежище, вдали от любопытных глаз, болтливых языков и экономических барьеров, разделяющих нас. Мир, созданный нами самими.

Поэтому, вместо того, чтобы ответить ему, я переворачиваюсь на живот и спрашиваю:

— Какой вкус должен быть у нашего свадебного торта?

Это игра, в которую мы начали играть однажды ночью, когда оба были измотаны, но отказывались спать. Игра, в которой мы планируем нашу свадьбу, которая никогда не состоится, наш медовый месяц, наполненный местами, которые мы никогда не увидим, нашу жизнь в хорошо обустроенном таунхаусе, недалеко от больницы, где он будет работать, и от газеты, для которой я буду писать — возможно, колонку сплетен или колонку советов (они всегда были моим любимым чтением).

Мы построили жизнь, достойную того, чтобы мечтать о ней здесь, в этой комнате. Жизнь, которая никогда по-настоящему не начнётся, но за которую я буду держаться ещё долго после того, как она закончится.

Но Алек сегодня не играет в эту игру.

— Мистер Шеффилд вызвал меня сегодня в свой офис, — говорит он.

Я приподнимаюсь на локтях.

— Он знает?