Читаем Вспомни меня полностью

Поскольку папа будет заниматься взаимоотношениями с гостями, София говорит, что важно, чтобы он как можно быстрее изучил планировку отеля, на случай если в одном из номеров возникнет какая-либо чрезвычайная ситуация. Я пытаюсь не отставать от их разговора, пока мы пробираемся по узким коридорам пятого этажа — коридорам, которые, по словам Софии, когда-то принадлежали горничным и лакеям, для которых «Гранд» стал постоянным местом пребывания, — но моё внимание продолжает переключаться на вид из окон, выходящих на пляж и пальмы с одной стороны, а с другой — на гравийную дорожку перед зданием и поросшие мхом кипарисы.

Я рассеянно размышляю, слыша, как скрипят половицы под моими ногами, каково это было ходить по этим коридорам сто лет назад. Я почти вижу это. Другой ковёр — менее современный, хотя и не такой модный, как ковры, которые использовались бы на нижних этажах, — и более свежая краска на стенах. И затем, используя знания о тяжёлом периоде времени, события которого я представляю, я воображаю мужчину, который, перед моим мысленным взором, движется по коридору ко мне, одетый в коричневые брюки и белую рубашку под коричневым жилетом и коричневым пиджаком в тон. Он улыбается мне и приподнимает свою кепку газетчика, когда мы проходим мимо друг друга.

— Мисс, — говорит мой воображаемый знакомый.

Картинка кажется очень реальной, этот человек и это приветствие, и этот участок пространства, который существует уже более ста лет, с тысячью людей, прошедших через него за это время. Как будто воздух тяжел от их присутствия, каждый год и каждый гость накладываются друг на друга, всё происходит в одном и том же месте, стоит на одних и тех же этажах, окружено одними и теми же стенами.

Единственное, что нас разделяет, это время.

Я протягиваю руку к тому месту, где мужчина, которого я вообразила, прошёл мимо меня.

Даты и факты истории — сражения, документы и правительства — никогда по-настоящему не привлекали меня, но фотографии, лица, смотрящие на меня с чёрно-белых снимков, всегда заставляют меня останавливаться и удивляться:

Какова ваша история?

Как вы жили?

Как вы умерли?

Это увлечение стало лишь сильнее после мамы, потребность познать смысл всего этого только растёт. Во мне кипит жгучее желание увидеть, как нити человечества переплетаются на протяжении веков, и каким-то образом понять, что всё это значило.

Папа окрикивает меня по имени из конца коридора. Я опускаю руку, пылинки мерцают, как золотые снежинки на солнце, и спешу догнать отца.

— А эта лестница, — говорит София, — ведёт к нашей самой высокой башне.

— Мы можем подняться наверх? — спрашиваю я, рукой сжимая перила.

София качает головой.

— Здесь крайне темно и не очень чисто. Туда больше никто не ходит, и в целях страховки мы держим её запертой. Извини.

— Всё в порядке, — говорю я, хотя не могу скрыть разочарования в своём голосе.

Мы продолжаем наш обход по другим гостевым этажам, проходя ещё несколько лестничных пролётов, а это означает, что мне больше никогда не придётся подходить к лифту, если я этого не захочу. Коридоры расширяются по мере того, как мы спускаемся, пока не достигаем второго этажа, где расположены самые широкие коридоры на сегодняшний день. Если бы папа, София и я стояли рядом друг с другом, вытянув руки, мы могли бы охватить весь главный коридор, но я не хочу портить профессиональное настроение нашей экскурсии проверкой моей теории. София говорит нам, что на протяжении многих лет на этом этаже останавливались самые богатые и важные гости.

Вдоль стен стратегически расставлена оригинальная для здания антикварная мебель, в том числе длинные изящные диваны с бархатными подушками и трехметровые зеркала с херувимами и плющом, выступающим из деревянных рам. Вид этих предметов только усиливает ощущение сосуществования прошлого с настоящим, и что-то в этом заставляет меня чувствовать себя неуютно, как будто часть меня отпечатывается на стенах, глубоко проникает в половицы, добавляя частичку моей души в это место, как и тысячи других, которые были здесь до меня.

Интересно, папа тоже это чувствует?

Я стою перед одним из зеркал, а София и папа смотрят на сад. Стекло покрыто чёрными пигментными пятнами. Херувимы смотрят на меня сверху вниз, пока я рассматриваю своё отражение.

Кто ещё стоял перед этим зеркалом на протяжении многих лет?

В моём сознании мелькает образ девушки в розовом атласном бальном платье, которая кружится и смеется. Я тянусь к ней, мои пальцы касаются стекла. Её улыбка становится шире, а смех звенит в моих ушах, как падающий хрусталь. Её губы произносят мое имя — Нелл, — и я чувствую, как её мягкое дыхание шепчет на моих костяшках пальцев.

Кончики моих пальцев погружаются в стекло.

— Нелл.

Я убираю пальцы и смотрю на папу, стоящего в другом конце коридора.

Он одаривает меня озадаченной улыбкой.

— Идёшь?

Я поворачиваюсь обратно к зеркалу, но там нет никаких признаков девушки, и стекло твёрдое под пальцами.