Читаем Вспомни меня полностью

Я беру в руки мамин альбом с вырезками и фотографиями из всех ее дорожных путешествий. Просматриваю странички, истончившиеся от моих бесчисленных пролистываний. Останавливаюсь на фотографии мамы, где она стоит перед своим старым Бьюиком[5]. Она обнимает за плечи женщину, от шеи до запястий покрытую татуировками. Под фото – поблекшая запись, небрежно выведенная маминой рукой: Сан-Франциско, Калифорния, день 32.

Сан-Франциско всего лишь в 1283 милях отсюда, но судя по маминым фотографиям и сувенирам, он словно находится на луне. У нее есть фотографии татуированных рук, пирамидообразных небоскребов, стен с граффити. Снимки ярких домов в викторианском стиле и трамваев, с пыхтением взбирающихся на невообразимые холмы. Мама запечатлена на всех снимках: иногда она стоит рядом с людьми, с которыми познакомилась в дороге, а иногда и одна, но всегда с широкой улыбкой и темными распущенными волосами, выглядя как нечто прекрасное и необузданное.

– В мире так много всего, что можно увидеть, – всегда говорила она. Ее губы изогнулись бы в улыбке. – Однажды мы увидим весь мир, моя Божья коровка. Мы оставим это место пыли и ящерицам, а затем найдем себе новый дом далеко-далеко отсюда.

На девяносто пятый день своего дорожного путешествия по стране мама проезжала Тамбл-Три, намереваясь остановиться здесь только на ночь, чтобы увидеть Дом Воспоминаний и познакомиться с человеком, который лечит душевные страдания. Но когда она встретила папу, одна ночь превратилась в дни, а дни – в недели. Мама, которая никогда не задерживалась где-то достаточно долго, чтобы назвать какое-то место домом, влюбилась в человека, который толком и не бывал за пределами маленького городка, где он вырос. Когда мама узнала, что беременна мной, она отложила свой альбом путешественника. Думаю, вот так любовь и меняет людей.

Когда я была маленькая, мы совершали небольшие поездки по Техасу, но никогда не решались уехать слишком далеко от Тамбл-Три. Всегда было что-то, что заставляло нас вернуться: то школа, то работа, то еще какое-нибудь дело. До лета, когда мне исполнилось одиннадцать лет. Отец собирался остановить прием в Доме Воспоминаний на целый месяц, и мы должны были поехать через всю страну прямиком через Техас в Луизиану, затем во Флориду, где бы я наконец-то смогла увидеть океан.

Если бы мама не погибла в автокатастрофе до наступления лета.

Когда у меня будет своя машина, я продолжу путешествие с того места, где она остановилась. Я поеду в Сан-Франциско, чтобы посмотреть на трамваи и Викторианские дома, на невероятные холмы. Потом я направлюсь обратно на юго-восток к Новому Орлеану и продолжу путь, пока не доберусь до пляжей Флориды, так, как мы и планировали. Мы с отцом оставим Дом Воспоминаний, оставим Тамбл-Три вместе с его вечной пылью, зноем и ящерицами. И мы не остановимся до тех пор, пока не увидим все и пока карта на моем потолке не будет заполнена красными звездочками, а мамин альбом путешественника не будет переполнен нашими новыми фотографиями, билетиками и сувенирными спичечными коробками.

Я непроизвольно улыбаюсь, когда представляю жизнь, где есть только я, папа и бесконечная дорога.

Я не помню, как уснула, но просыпаюсь некоторое время спустя от звука спорящих голосов, доносящихся снизу. Сначала мне кажется, будто это происходит во сне. Но потом, когда глаза привыкают к темноте, я замечаю свет, льющийся сквозь щель между полом и дверью спальни.

До меня доносится «тс-с», затем нечто очень похожее на «ты ее разбудишь».

Часы на ночном столике показывают 00:39. Кому понадобилось прийти в такое время?

Я выскальзываю из-под легкого одеяла и ставлю ноги на половицы, осторожно, чтобы они не издали протяжный скрип. Это как попытка пройтись по батуту, не подпрыгнув. Но мне удается. Затем я на цыпочках крадусь вниз к лестничной площадке, чтобы лучше расслышать разговор.

Светильник внизу отбрасывает столб света на лестницу. Я протискиваю голову между лестничных перил и выглядываю. Отсюда мне удается увидеть мэра Вормана, расположившегося на веранде.

Несмотря на то что сейчас полночь, он выглядит так, словно тяжело работал: шляпа фирмы «Кархарт» опустилась почти на глаза, рукава закатаны по локоть, а пот градом струится по обоим рукам. Что мэр так усердно делал в такой поздний час, вне моего понимания. Но самое странное во всем этом, что на нем солнечные очки, хотя вокруг кромешная тьма. Но если подумать, я вообще никогда не видела его без солнечных очков.

Он дергает себя за бороду. Его грубая, загорелая, привыкшая к солнцу кожа напоминает мне ящериц, прячущихся в тенистых участках вдоль трассы. Он сам выглядит как что-то рожденное пустыней: толстокожий, жаждущий и решительный.

По спине пробегает дрожь. Мэр всегда был безукоризненно вежлив по отношению ко мне, но все же есть в нем что-то странное, не могу понять что.

Он криво улыбается, и на мгновение кажется, что передо мной его племянник Марко в более зрелом возрасте.