Читаем Всплытие полностью

Таким восклицанием встретил Несвитаев неслышно, возникшую на пороге его каюты поздним вечером фигуру судового священника, отца Артемия. Неделю не выходивший из затвора, сказавшийся больным, поп был нынче пасмурно суров, всклокочен и вид имел крайне запущенный.

— Верую в единого бога, отца-вседержателя, творца неба и земли, и верую в раба божьего Алексия, бо не отринет же он страждущего и да воздаст ему, не по заслугам, но токмо из кротости души своей, чарочку Бахуса!

После такого ерничества Алексею ничего другого не оставалось, как плеснуть тому из медной канистрочки в стакан.

Приняв, батюшка крякнул, утер кулаком рот и плотоядно нюхнул галетину.

— Истинно сказано в Писании, всякое древо познается по плодам с него: не снимают смокв с терновника, маслин с шиповника, а опохмелки — с воровской интендантской хари Бориса Корсака.

— Отказал? — сочувственно осведомился Несвитаев.

— А я к тому лихоимцу и не взывал, а прямехонько, како очухался, — к вам, Алексей Николаевич.

С отцом Артемием у Несвитаева отношения особые. Алексей в бога верил, скорее, не по убеждению, а по привычке, вернее, он просто никогда не задумывался над этим вопросом — надо, значит, надо. И церковная служба с ее красивыми литургиями вызывала в нем отнюдь не священный трепет, но теплые, живые воспоминания детства, воспоминания о родном, затерянном в лесах Новгородчины селе Кулотино с его старым липовым парком на берегу неслышной, будто застенчивой, Хоренки, воспоминания о дремучем сказочном бору за околицей, о чистенькой белой церквушке на холме, куда по светлым праздникам водил Алешу отец, о стареньком, с вечно слезящимися глазами отце Иоанне, чем-то неуловимо схожем с отцом Артемием, воспоминания об освещенном чистотой юного восприятия мире детства. Эти воспоминания сближали Алексея со священником, кстати, тоже родом из Новгородчины. Но когда Несвитаев вспоминал о ежедневных, так надоевших, с обязательным офицерским присутствием, корабельных молитвах, о бесчисленных, чуть не каждое воскресенье, церковных праздниках, парадах, всенощных, литургиях, молебнах — во славу, во здравие, за рождение, за упокой, по случаю и без случая, — когда он вспоминал обо всем этом, ему становилось тоскливо, и он нехорошо глядел в бороду отца Артемия.

И все же этот подводный поп был особенный, чем-то отличный от других судовых священников. Порою выпивал? Эка невидаль! Все морские попы выпивали. Умен и начитан? Такие тоже, правда, гораздо реже, встречались среди чернорясной флотской братии. Было в отце Артемии некое обаяние, скрытое, однако, для большинства окружающих, и лишь для иных, наблюдательных, чутких, приоткрывалось это обаяние — то в проникновенно добром взгляде умных глаз священника, то в неожиданной для его грубоватого голоса теплой нотке или в озорной улыбке, когда он лукаво-строго беседовал с матросами, которые последнее время таки порядочно обнаглели в обращении с батюшкой: безнаказанно задавали каверзные вопросы, матерились в его присутствии и повадились брать у него без отдачи деньги. Отец Артемий был одинок, на военную службу призван в начале японской войны из иеромонахов Александро-Невской лавры, по разнарядке протопресвитера военного и морского духовенства. Заработал за Порт-Артур наперсный крест на анненской ленте, а такой давали попам лишь за храбрость и только во время войны. После замирения с японцами не пожелал возвращаться в монахи, так и остался на флоте, стал подводным батюшкой в создаваемом на Черном море отряде подводных лодок. Перед начальством не заискивал и был строптив вельми. Недавно подводников посетило черноморское начальство. Бывший в его числе Благочинный флота, отец Малиновский, видя, что подводный поп не спешит ему персонально представиться, выразительно поманил его к себе пальцем. Отец Артемий в ответ на обидный знак, каким обычно подзывают полового в трактире, скосил на Благочинного лиловые навыкате глаза и истово перекрестился, так при этом вывернув запястье, что сложенные в щепоть три его прокуренные пальца явственно вылепились в фигу. Ошеломленный отец Малиновский, будучи человеком неглупым, дерзкого вызова тогда не принял.