Читаем Всплытие полностью

— Вот что, ребята, — Белкин смешно шевельнул закрученными вверх усами, — через три часа мимо нас будет проходить из-под Босфора черноморская эскадра. Мы с вами должны ее атаковать. Вшпарить ей под брюхо четыре мины, вшпарить так, чтобы они, пижоны надводные, нас до поры не обнаружили. В этом соль. Стрелять будем из-под перископа. Ночь — темно будет, как у Дуньки под одеялом, но там вы, разбойники, небось не теряетесь. Ну, так не оплошаем и нынче!

Матросы одобрительно кивали.

— А минами нас с вами господь бог, не без помощи германцев и корифеев наших из Морского ведом... кхе-кхе, — поперхнулся он, — а ну, нечего гыгыкать!.. Такими распрекрасными нас минами наградил — аж на 10 кабельтовых палят! Эпохи царя Гороха! И труба минная одна — успей ее три раза перезарядить... И все же, братцы, мы должны сделать это! Минерам так мины приготовить, чтобы не утопить ни одной. Вон, «Карп» на прошлой неделе утопил мину — четыре с половиной тысячи целковых враз утопил!

«...Это сколько на эти деньги можно коров купить?» — прошелестело среди матросов. — «Сорок пять коров одна паршивая мина Уайтхеда стоит!»...

— Нам с вами выпало первыми решить такую атаку ночью, — продолжал Белкин, — не скрою, большинство флотских не верят в наши подводные лодки, не верят в нас с вами. Докажем же всеотчизно, что мы, водяные черти, новая грозная морская могота! Не славы ради, а лишь для России бросим вызов: подводный Давид — против надводного Голиафа! Вопросы есть?

— А на эскадре о нашей атаке знают? — поинтересовался кто-то.

— Знают, но не верят, что мы ее выполним.

— Да уж что там, сделаем, словчим, — загудели матросы.

— Что от нас зависит — смастерим в лучшем виде, — покашлял в кулак боцман Грошев, — а вот как, Николай Михайлович, как оно — насчет Троицы, чай через три дня наступает — что по линии жранины предвидится?

— Обещаю, — засмеялся Белкин, — все что можно — из Корсака выпотрошу. А тебя, баклан, персонально удоволю за свой счет лагуном макарон по-подводному — каша-то гречневая вам, знаю, надоела, и штоф водки с меня, при одном условии: ежели ты нынче после трех залпов мин «Камбалу» на ровном киле, на перископе, удержишь. А еще вы забыли, ребята, завтра ведь третья годовщина нашей «Камбалы» (матросы оживились). Так что после атаки, когда всплывем... Данилов! — окликнул он моторного кондуктора.

— Данилов, шило есть?

— Дык как сказать, — явно заскучал прижимистый хранитель лодочного спирта, почесывая ухо о басон погона.

— После всплытия — ко мне. С ендовой!

— Урь-ря-а! — натужно рявкнули восемнадцать крепких глоток.

Матросы шалели от избытка чувств к своему любимцу, Белкину.

После погружения, оставив Аквилонова у перископа, Белкин вызвал в малюсенькую, единственную на лодке командирскую каюту электрика Митрохина. Усадил с собой рядом на диванчик, долго молча рассматривал, наконец спросил:

— Отчего ты веселый всегда, Митрохин?

— А у нас на Ярославщине говорят: веселый, значит, честный, — с ходу озадачил матрос кавторанга и улыбнулся.

— Но... я ведь тоже веселый, — чуть ли не растерянно пробормотал Завотрядом.

— Так вы честный тоже — все матросы об этом знают.

— Ага, — оживился Белкин, — выходит, мы оба с тобой честные, так? Но ведь звание «честный» обязывает человека, я так полагаю, поступать всегда в жизни по-справедливости, да? Ну, по велению совести, что ли, так ведь?

Митрохин перестал улыбаться, молчал, соображая, куда клонит начальник.

— Значит, честный человек всегда по закону должен жить, — напирал Белкин, — что же ты молчишь? Отвечай!

— Не знаю, — Митрохин отвернулся.

— Нет, брат, знаешь. Только отвечать честно боишься. Вот тебе и вся твоя честность.

Митрохин продолжал угрюмо молчать, поскребывая ногтем квартирмейстерские кондрики на холщовом своем погоне.

— Слушай, Митрохин, ты меня знаешь. Своих матросов, когда они со мной откровенны, я в обиду никогда не давал. Отвечай напрямик, согласен со мной, нет?

— Так ведь смотря по какому закону честность вымерять...

Митрохин поднял глаза, глаза были холодные и решительные.

— Когда матрос-вестовой в кают-компании, чтобы доставить удовольствие господам офицерам, лбом орехи колет, а те смеются — это по закону?.. А разве не по закону работяга на Морзаводе вкалывает одиннадцать часов в сутки за один рубль с гривенником? — напирал теперь уже Митрохин.

— Тэ-кс, — недобро протянул Белкин, — выходит, законы Российской империи тебя э-э... не совсем устраивают?

— Совсем даже не устраивают! — отчаянно рубанул матрос, принимая явно неравный вызов.

— Понятно-с.

Белкин молча барабанил пальцами по столешнице, отчего ветка сирени, поставленная заботливым вестовым в фарфоровую вазочку, дрожала мелкими своими пахучими лепесточками. Под хмурым взглядом Завотрядом матрос поежился, но глаза не опустил, не отвел. Конечно, с другими офицерами он, может быть, и не отважился быть таким откровенным — так ведь это Белкин.

— Завтра чтобы духу твоего в подплаве не было! Вышвырну во флотский экипаж, познаешь, что такое офицеры-мордошлепы... и вспомнишь еще нас, подводников.

— Воля ваша, — вздохнул матрос, — сами велели — напрямик.

— Вон отсюда!