Через несколько дней Несвитаева пригласили в полицейское управление. Вежливый чиновник объяснил, что в бумагах покойного секретаря суда нашли адрес Несвитаева, и попросил его рассказать, что он думает по поводу странной смерти Перфильева. Того обнаружили мертвым на его квартире. Двойное ранение. Первое — вроде бы несчастный случай — чистил охотничье ружье, случайно выстрелил себе в грудь, однако рана была, как показала экспертиза, не смертельной. Часов через пять раненый выстрелил себе в рот из браунинга.

Несвитаев вдруг так образно представил себе, как Николай Аверьянович искусно пытался имитировать несчастный случай с охотничьим ружьем, как потом мучился в течение пяти часов, маялся со своим крепким телом, от которого отрекся и которое никак не хотело умирать, как, наконец, не дождавшись желанного избавления, сунул в рот браунинг. И ему стало жаль Перфильева.

— Что ж тут странного? — сдавленным голосом ответил поручик полицейскому. — Человек, — он сделал нажим на это слово, — чистил ружье, случайно себя ранил. Пять часов бедняга звал людей на помощь. Люди не откликнулись. Вот и не выдержал. Это не самоубийство.

Чиновник пожал плечами.

Перфильева похоронили без отпевания, за церковной оградой, где хоронят преступников и самоубийц.

Вскоре кладбище разрастется, стенку перенесут, и покойники примут Николая Аверъяновича в свою семью. Ведь мертвые добрее живых людей.

Ламзин

Международная обстановка накалялась, стали поговаривать о близкой войне.

В то лето плавалось много, напряженно и трудно. Оставляя за собой голубые шлейфы бензиновой гари, уходили субмарины из Севастопольской бухты в сторону Бельбека и дельфинили там, дельфинили дни и ночи. Недобро поблескивая зрачками перископов, готовились лодки уничтожать германские корабли.

Шовинизм с каждым днем нагнетался грубо, беспардонно, накачивался мощными водометами речей, статей, лозунгов и проповедей — постепенно заполнял собой вакуумные участки под черепными коробками российского обывателя. Извечная ирония русского человека ко всему немецкому теперь старательно обращалась в неприязнь, которая — еще несколько сильных напоров водомета — вот-вот готова была перерасти уже в ненависть.

— А как же «не убий»? — спросил как-то Несвитаев отца Артемия.

— «Не убий» — это по отношению к ближнему своему, — усмехнулся батюшка, — а вот кто ближний, а кто нет — понимай, как тебе удобно и выгодно. Вельми мудрая все же вещь — Священное писание: всегда найдешь в нем то, что тебя вполне устраивает.

Но так откровенно говорил поп лишь наедине с Несвитаевым, с церковного амвона он свирепо изрыгал проклятия в адрес «германских басурманов».

Белкин замотался сам и замотал подводников. «Под-пла» — так теперь стал сокращенно именоваться Завотрядом подводных лодок в духе нового, склонного к деловому лаконизму века (даже Приморский бульвар стали называть Примбулем), — неделями не сходил на берег и всюду таскал за собой Несвитаева. Не обходилось без неприятностей. «Карп», «Карась» и «Камбала» тяжелели в буквальном смысле с каждым погружением. Выяснилось, пробковое дерево, которым немцы очень аккуратно нашпиговали специальные объемы плавучести в оконечностях лодок, на глубине, под давлением, впитывало в себя воду, набухало и со временем превращалось в балласт, создавая отрицательную плавучесть. Да-а, немецкие унтерботы преподносили сюрприз за сюрпризом. «У, коварные тевтоны!» — ругнулся Несвитаев и полез в чертежи: не могли же пунктуальные немцы сделать пакость без согласования с заказчиком. Так и есть! Под чертежами стояла согласующая подпись лейтенанта гвардейского флотского экипажа Вырубова, мужа императрицыной фрейлины Анны Вырубовой. «Ну что, что может понимать в подводных лодках придворный шармер, не ступавший ногой на военное судно и умудряющийся 90% служебного времени проводить в заграничных командировках?! — искренне озадачился инженер. — Видно, в России, чтобы иметь теплое местечко, вовсе не обязательно знать что-то — достаточно знать кого-то».

Только в середине июля Алексею удалось попасть в Морскую библиотеку. Каллистов спросил его:

— Вы графа Толстого, надеюсь, жалуете?

— Да как же можно без первого писателя нашего?

— Очень даже можно-с, — вздохнул старик, — абсолютное большинство офицеров перестали брать его книги: безнравственность, видите ли. Иоанн Кронштадтский призвал уничтожить его произведения. Его! Титана!.. Поговаривают — Каллистов оглянулся на дверь, — государь изволил высочайше гневаться по поводу решения Севастопольской городской думы о присвоении Льву Николаевичу звания почетного гражданина города. О, тэмпора! О, морэс! — горестно воскликнул старик. — Граф Амори — извольте, нравственно, а граф Толстой — безнравственно! Декаданс и порно за два года затопили зловонной жижей родниковой чистоты озеро великой русской литературы. А ведь литература и искусство — верные барометры духовного здоровья общества...