Мне же совсем не жаль быть Солнцем, но заходящим за горизонт. В столовой полно ароматного рома. Я прошу вас, доверяясь необъятному морю, как и приличествует, отдавайте ему всю душу.

Пить и молиться, стоя на коленях пред пустынными морскими просторами. Слать домой письма было бы всё равно, что испещрять бумагу каракулями, кричать в пустоту, уродуя молчание. Хукер сообщил мне, что Мари в Эдинбурге, она думает, что я навсегда уехал в Южную Америку, или что я утонул, в общем, она поняла, что больше никогда меня не увидит. В моём сердце наступил покой. Ржавый якорь отцепляется от дна, на котором совсем скоро вновь будут расти нежные и чистые водоросли. В открытом море потрясающе свежий воздух. Туманный Альбион и скалистые берега Дувра остались далеко позади.

65

Пересекать ночь, переплывать море. И не как альбатрос с искривлёнными крыльями, а как парящий над пропастью змей. Будто поезд, он устремляется в темноту тоннеля: в окнах горит свет, извивается его чешуя, пробиваясь сквозь сумерки, перфорируя мрак. В его желудке полно потерпевших кораблекрушение, но длиннотелый и проворный монстр — поражающая без осечек торпеда. Триест — Рим — Франкфурт — Ганновер — Бремерхафен. Путь длится долгими днями и ночами, особенно ночами. Я выглядываю из иллюминатора: так сложно спать, когда вас так много сгрудилось в одном купе, составе, трюме, бронированном вагоне…

Скитальцы, как каторжники: виновные и бездомные. Кругом черная вода. На мгновение светом освещаются кроны деревьев, верхушки столбов, подводные флуоресцентные кусты, спящие дома, затонувшие каркасы судов. Огромная рыба-луна растворяется в ещё более терпкой и мглистой, чем сама ночь, небесной пене.

Тебя уводят, увозят… Сердце в груди сжимается, и тебе хочется говорить, рассказывать. Щепотка раздробленных историй, развеивающийся в морском воздухе песок. Очень полезно говорить, когда вода подступает к самому горлу, даже если слова превращаются в непонятное булькание и захлёбывание. На поверхность поднимаются, а затем лопаются пузырьки, вышедшие изо рта нырнувшего перед тобой. На море ты обязан топить женщин, насильно опуская под воду девичьи головки. Этого нельзя было делать только в Педочине, так как там действовала система деления на мужскую и женскую половины.

Произнесённые в потёмках слова, застрявшие в сети, а потом пропавшие в водовороте рыбёшки. В набитом до отказа такими же, как ты, сонными до полусмерти, но при этом бодрствующими людьми, вагоне, ты можешь признаться в любом бесчестии, реальном и выдуманном. Чувствовать себя собранным в трюме корабельным мусором сродни удовольствию. Запрещено выбрасывать отходы за борт, нельзя нырять ночью, кидаться во мрак. Запрещено пересекать границы преисподней и осквернять божественность Ники Самофракийской, профанировать чудовищные тайны богов, недоступные смертным. «Петь же о них нам не должно[62]». Однако же доставляет некое злорадное удовлетворение раскрывать все невысказанные секреты в непроглядности трюма неизвестно куда везущего тебя корабля: ты не видишь лиц, святотатство и кощунство анонимны, и рассказываешь обо всём, что когда-либо видел и чего видеть не должен был, если бы во главе мира действительно стояли светозарные боги Олимпа, а не древнейшие божества Никта и Эреб из царства мёртвых. «Эребус» и «Террор» — так назывались последние отбывшие из Хобарта в антарктическую ночь корабли во главе с командором Россом. Каждый повествует свою историю становления, взросления, сексуальной инициации, эпизоды пережитой жестокости и увиденной когда-либо смерти. На Самотраки аргонавты слышат крик Великой Матери, насилуемой и оплодотворяемой змеем, и становятся свидетелями рождения бога, трепета его стенаний, среди крови и гула клокочущих в темном туннеле волн.

Тайна, которую нельзя раскрыть, гнусна и банальна. Мужчиной тебя делает ритуальное прикосновение к грязным сумеркам, тлетворным испарениям болот Стикса, когда ты замечаешь происходящую подлость и тут же свершаешь её сам, когда песок, из которого ты мальчиком строил замки на пляже, затвердевает и становится твоим сухим и инертным сердцем. В прославлении неописуемых тайн Самотраки сказано, что новорожденный священный телёнок, а, может быть, ягнёнок, Загрей разорван на части преданными триединой Богине-Матери разнузданными демонами. «Быстро быков закололи товарищи, шкуры содрали, туши потом разрубили, священные бёдра отсекли <…> на сучьях горящих стали сжигать[63]». Так написано.

Те же, охваченные экстазом, растащили на клочки искалеченный остов, жадно впившись зубами в свежее мясо…

66