Когда я поднялся и понял, что мои кости целы, на том склоне не было никого, кроме трупов. Прибыв в Гент, где находился двор Людовика XVIII, я нашёл в себе необходимую дерзость и уверенность, что помогли мне с изобилием подробностей поведать о поражении Веллингтона. В мою голову прилило ещё больше отваги, когда несколькими часами позже из Брюсселя стали с нарочными поступать сообщения о кардинальном изменении ситуации, потому я довольно быстро ухватил новый расклад и смог перевернуть свой рассказ так, чтобы восславить победу Веллингтона, при этом не оспаривая предпринятое им изначально отступление, а, наоборот, оправдывая его теми неизгладимыми мелкими деталями, которые подтверждают авторитет рассказчика и придают достоверность его свидетельствам. Сменив угол зрения, опустив одни фрагменты и высветив другие, у меня получилось свести панораму всей битвы к отдельному эпизоду, среди прочих, составлявших грандиозность события целиком, исторического дня победы Веллингтона при Ватерлоо.

Понимать с опозданием не всегда плохо, порой это даже не в убыток. Как там сказал тот наглый французик? Ах да, что замедленность рефлексов Веллингтона привела его к триумфу. Если бы он был в этом смысле такой же скорый, как Наполеон, он бы понял, что терпит поражение в районе трёх-четырёх дня и отступил бы, продув окончательно, но получилось, что интуиция не подсказала ему сразу дальнейшего развития событий, что обеспечило его победу, о чём он, видимо, тоже догадался не сразу…

53

Неправда, что мое описание атаки проистекает из рассказа о битве под Угомоном графа Лобау, который командовал одной из огневых позиций при Ватерлоо. Конечно же, между нами состоялся разговор: мы вместе добирались до Гента. Наш баркас скользил по воде, разрезая отражающиеся в воде образы тополей, словно стайку рыб, а расположенные неподалёку мельницы утопали в опускающемся вечере. Выпрямившись во весь свой рост, граф вещал своим громовым голосом, который затмевал даже треск выстрелов и уханье канонад, о том, как под атакой распалась оборонительная линия, вившаяся красной змейкой по траве, как он запрыгнул в седло оставшегося без наездника коня, как этот конь подорвался на гранате и едва его не раздавил…

Естественно, я был под Угомоном и помню всю ту суматоху. А те, кто интересуется моим конкретным местом нахождения и позицией, занятой графом, никогда не видели настоящей битвы, иначе бы они знали, что во время боя никто не понимает, ни где он, ни что происходит. На фоне взрывов гранат, разлетающейся вокруг грязи, ржания лошадей и людских криков и стонов тяжело понять, кто стреляет, откуда к тебе прилетел снаряд, от своих или же от противника, и чья кровь на твоём кителе.

Лорд Аксбридж при Ватерлоо лишился ноги и похоронил её, как полагается военным, со всеми почестями: со строем солдат, вытянувшихся по струнке и отдающих честь. Я не могу, однако, гарантировать, что это была именно его нога: возможно, в полевом госпитале ошиблись и выдали ему ногу другого человека. Какая вообще разница? Подобное может случиться и с целым телом, после такой-то бойни; все покойники походят друг на друга, а погибшие солдаты тем паче равны…

54

Я понятия не имею, каким образом немцы нашли меня на перевале Невозо в Лесковой долине. Попал я туда после боя в Масуне: я был легко ранен, упал и отстал от своих, до долины меня донёс товарищ по бригаде Томсич. Тогда меня звали Стрийелой, и я был командиром группы бывших итальянских солдат из Дивизии Бергамо, после 8-го сентября я помог им переорганизоваться в партизанское звено, которое стало действовать в Истрии вместе с батальоном Будичина из Ровиньо.

Теперь меня звали не Невера, а Стрийела: мне казалось правильным взять славянское имя в те дни братской войны против нацистов и фашистов. Впрочем, не только из-за войны. Мне и раньше Чипико нравилось больше, чем Чиппико. «Trst je nas, — писали мы на стенах, — Zivot damo Trst ne damo[56]», «не Тито хочет Истрию, а Истрия хочет Тито». «Всё глупости, — говорил я своим товарищам, — это ложь, но не это сейчас главное: границы исчезнут, как только объединятся пролетарии всех стран, Истрия не будет ни итальянской, ни югославской, она будет интернациональной; мы создаём интернациональное будущее человечества».