На земле пятьдесят чёрных тел и туш кенгуру без счета. Преподобный Кнопвуд уверял, что в их смерти нет чьей-либо вины. «Так случается, — говорил он, — когда люди ещё не до конца освоились на месте, где все непонятно, в новинку. Любой бы пришел в ужас от выбегающих из зарослей чёрных, голых, перемазанных, очумело кричащих людей. Приготовиться к худшему и попытаться защититься — нормальная человеческая реакция».

Преподобный Кнопвуд тоже стреляет. В чёрных лебедей. Он обожает лакомиться их мясом и старается набить брюхо при каждом удобном случае, несмотря на его постоянные жалобы о том, что оно отдаёт рыбой. Пастор даже просил доктора Брауна попробовать исправить это досадное неудобство. Подстреленные на воде лебеди наклоняются подобно кораблю, в который ровно по центру попало пушечное ядро. Они медленно сгибаются, бьют по воде крыльями и расслабляют их, а потом падают на бок. Их шеи будто змеевидно раскручиваются и кажется, что каждый из них продолжает смотреть на тебя своим стекленеющим взором, полным глупой, проникнутой паникой злости. Случается, что какая-нибудь рыбина тут же перехватывает лебединую тушку, — тогда Кнопвуд, багровый и проголодавшийся, просто выходит из себя от негодования.

Чёрные лебеди и кенгуру всех стран, со-единяйтесь! Антифашистская Лига, основанная в Сиднее в 1926 году Франком Карманьолой, сплотила около трёхсот человек. Два года спустя, возвратившись из Италии, я тоже вкладывал всю душу в печать «Ризвельо» в типографии Компартии, что отсылала меня в самые разные уголки Австралии. Даже в Мельбурн, где я поучаствовал в создании местного кружка Маттеотти. Я помню, мы показали почем фунт лиха тем сквадристам, явившимся его разгромить. А два года спустя мы разобрались с чернорубашечниками на Рассел Стрит: они тогда праздновали годовщину Марша на Рим. Однако те схватки были, пожалуй, единственными в своем роде: в остальных случаях доставалось всегда мне от других.

Спасибо, доктор, я как раз хотел попросить воды. Вы тоже испытываете жажду, не так ли? Как бы то ни было, когда тебя избивают враги и прочие мерзавцы всех мастей, — это одно, покуда есть силы — терпи. Другое дело, когда в яму с гадюками тебя швыряют твои же товарищи: тогда ты перестаёшь понимать, товарищи ли это, или те, кого вы с товарищами вместе пытались всю жизнь вымести вон. А ещё позже ты начинаешь сомневаться, свой ли ты или чужой, свой среди чужих, чужой среди своих, сторонник или противник. Вот почему после Голого Отока уже непонятно, кто свой… Кто же я? Тот, кто выгрузил в Хобарте каторжных с «Леди Нельсон»? Или тот, кого в том же порту, закованного в цепи, высадили с «Вудмана»? Ладно, ладно, я нашёл уловку избавиться от цепей — я об этом уже рассказывал. Не важно. Пусть мои руки были свободны, а на лодыжках не было синяков, но петля на шее была всегда. Часто я забывал о ней, мне казалось, что это платок, но малейшая моя оплошность могла заставить их эту петлю затянуть — мало ли что взбредет им в голову. Я всегда был осуждён на смертную казнь, но помилован и допущен до пожизненной каторги. Брошенного медленно умирать, меня не пустили на ладью Харона. Когда многими годами ранее я покидал Хобарт Таун на борту «Александра», я размышлял, вернусь ли я туда когда-нибудь…

13