Башня пока ещё устояла: чёрный великан посреди сплошного огня. Вот она с грохотом рушится прямо на глазах: обвалились опоры всех этажей здания, они буквально раскрошились и превратились в кроваво-красный порошок. Дымятся залы, кое-где сквозь крышу пробивается и дрожит заблудившееся пламя, люстры блестят, как во время торжественных приёмов, алые шары накаляются и взрываются, часовая мастерская тоже охвачена огнём, хрустальные сферы лопаются и рассыпаются на тысячи осколков, маятники срываются и остаются лежать среди обломков, как символ превратившегося в пепел времени. Мелькают и растворяются в дыму тени. С криками катаются по земле в попытках спастись от пожара люди.

Красный цвет не торопится, он уверен в своей победе. Я помню, насколько сильно был очарован тем спокойствием и королевской медлительностью огня. «Необъятный погребальный костёр заполнил мою душу невероятной силой эмоций и наслаждением. Я никогда до этого не видел море огня, столь ужасающий и столь прекрасный спектакль. Никогда ещё я не созерцал с таким живым удовольствием столь восхитительное разрушение вещей и власти». Спасибо. Я не знаю, кто ты, по ту сторону экрана, — ты предпочитаешь именовать себя Аполлоний, — необязательно всё это писать: я и без того помню, что было сказано мною в моей автобиографии. Массивный стол из красного дерева пока не поддаётся огню: языки пламени сначала едва касаются его, исследуют, легонько облизывают, затем с яростью нападают и вцепляются в него; но красное дерево крепко: внешнее коксовое покрытие не пропускает огонь к древесине, и тот, извиваясь, отступает, задыхаясь в дыму. Вдруг от стены отрывается кусок горящего сукна, свинцом падает на стол, продолжая гореть, и обволакивает его смертельной хваткой: Гераклу не выжить в рубахе, пропитанной зельем кентавра Несса. Писториус был весьма убедителен при пересказе этого античного мифа.

Иногда случается, что воля к разрушению слабеет, встречает препятствие. Тогда ей нужно помочь, поэтому я беру крупную головешку и подкладываю её под плотную дверь, которую пламени не удалось взять штурмом и уже прозвучал сигнал к отходу. Она манит к себе легионы огня, привлекает их, они возвращаются к двери и больше уже не отпустят её, не сдадутся. Лопаются вазы, горят картины, исчезают фрески, осыпаются орнаменты и лепнина. Сбегаются в тревоге и пытаются залить пожар ведрами воды голландцы, поселившиеся много поколений назад в маленькой колонии Амаген, в своих причудливых головных уборах и сюртуках, традиции которых не одна сотня лет: алые и черные силуэты подобны теням, спроецированным на стены для развлечения детей на празднике. Король Кристиан VII происходящему не верит: он кричит, что его дворец не будет обращен стихией в прах, его силой вытаскивают на улицу. Великолепие разрушения и величие монархии — все едино отражается в пепле и руинах.

Обваливается потолок зала Кавалеров, языки пламени охватывают портреты датских монархов и представителей древнейших аристократических родов, огонь змеёй обвивает кирасы и горностаевые мантии, срывая их со стен; лица изображённых на портретах людей корчатся в пламени, их глаза искажаются в гримасах и гаснут, будто искры, их тела стягиваются и сворачиваются — теперь они лишь зародыши, выходящие из чрева в небытие. Большие дворцовые часы на фасаде — одинокое белое пятно в разносимом ветром красном буйстве. Немногим позже, в свои четырнадцать, я попал на борт английского углевоза «Джейн», и как же я был счастлив оттого, что мне нечего оставить позади, и что нет ни одного места моего детства, куда бы я хотел и мог вернуться.

7

Письмо. Помочь, настоять на своём, распечатать конверт. Записка. «За свою судьбу я Бога не гневлю, пойду тоску я в море утоплю». Догадайтесь-ка кто? Нет вариантов? Да ладно вам, это же стишок Чезаре Колусси. Он прибыл сюда, на другой конец света, в 1952 году на борту корабля «Сан Джорджо». Получается, на год позже меня. Вернее, я хотел сказать, на сто сорок девять лет. Согласен, это трудно отнести к большой поэзии, и необязательно говорить об этом именно мне: в этих вещах я разбираюсь. Наверное, не просто так я являюсь автором двух романов, трагедии, комедии и множества разнообразных очерков и эссе, опубликовать которые мне помешала лондонская литературная шушера. Ещё я написал «Путешествие в Исландию», это творение могло стать настоящей сенсацией. И всё же Колусси мне нравится, его отличает любовь к купанию в море и отдыху на уединенном пляже под Мельбурном: там он мог плавать на своей лодчонке и ностальгировать по Триесту. Помню, что мальчишкой я часто бывал на пляже Лантерна — так называли старый курорт, знаменитый тем, что мужчины и женщины отдыхали там отдельно друг от друга. Эта традиция существует до сих пор, — я прочитал об этом в газете «Пикколо», которую вы мне подсовываете, чтобы я думал, что нахожусь в Триесте. А вообще, по-моему, очень грамотно: мужчины направо, женщины налево, и нет проблем, боли, путаницы и любовных трагедий.