Когда в 1950-х годах международные отношения стали благоприятствовать, я снова уселся писать докладную, разложил на столе бумажки из папиросных коробок… Но тут наш известный ученый, член-корреспондент Академии наук СССР искусствовед Виктор Никитич Лазарев сообщил мне, что возвратился только что из Стамбула, где происходил конгресс византологов; на конгрессе он встретился с известным немецким искусствоведом профессором Мартином Винклером. И этот профессор передал ему два цветных диапозитива с принадлежащих ему лермонтовских работ. Одна из них представляет собою лермонтовский автопортрет в бурке. При этом Винклер будто бы называл ему мое имя. Но, не будучи знаком со мной лично, он, Лазарев, передал эти диапозитивы лермонтоведу Пахомову Николаю Павловичу. Адреса Винклера Лазарев точно не помнил, но помнил, что Мюнхен. И посоветовал писать по адресу мюнхенской Пинакотеки.

Все осложнилось. Стало понятно, что верещагинское собрание или какая-то часть его переместилась из Штутгарта в Мюнхен. И мне уже незачем хлопотать о поездке в Штутгарт и в Хохберг. Прежде надо было узнать, куда ехать. Я написал профессору Винклеру. Ответа от него не последовало. Как я узнал потом, мое письмо его не нашло.

А тут еще примешалось новое обстоятельство.

Деловой человек из Нью-Йорка

Позвонили мне со Смоленской площади, из «Международной книги», и сказали, что в Москву приехал американский библиограф мистер Симон Болан, который говорит, что в его руках находится несколько автографов Лермонтова и множество лермонтовских рисунков, представляющих чуть ли не двадцать пять процентов всего существующего количества.

Я встревожился. Заниматься Лермонтовым целую жизнь – и упустить четвертую часть рисунков?! При этом я никак не мог представить себе, где же и у кого могло храниться их такое количество. К тому же – за рубежом!

Я почти не сомневался, что речь идет об альбомах Александры Михайловны Верещагиной.

Свидание с мистером Боланом устроилось без труда. Он жил в московской гостинице «Метрополь». Предупредил, что он очень занят и будет торопиться, но на несколько минут встретиться все-таки сможет.

Это оказался деловой человек, небольшого роста, немолодой, свободно владеющий русской речью, хотя и с английским акцентом. Иногда в его разговоре встречались выражения и обороты, для нас непривычные.

– Я не имею много времени, – сказал он, когда я вошел в его номер. – Я канцелировал тэкси-кэб, чтобы поехать. Завтра я буду уже в Ленинграде и сегодня еще немного часов в Москве. Я располагаю рисунками Майкла Лермонтова. Это количество много.

– Мне сказали, – начал я с удивлением, – что у вас двадцать пять процентов общего числа всех рисунков? Я как-то не могу представить себе, чтобы в настоящее время в одном месте хранилось такое множество…

– Вам не надо представить, я сам хорошо представляю, потому что все у меня, – коротко пояснил мистер Болан. – Что вы думаете теперь?

– Я думал, что их может быть двадцать семь…

– Нет, двадцать пять.

– Чего? Рисунков или процентов?

– Рисунков.

– Ну, тогда, – сказал я, не в силах скрыть удовольствия от того, что мне удалось угадать, – тогда два рисунка из альбомов кто-нибудь вырезал.

– Я не сказал: альбомы.

– А я решил, что в ваши руки попали альбомы Александры Михайловны Верещагиной-Хюгель. И что, может быть, к ним имел отношение профессор Винклер из Мюнхена.

– Да, я приобрел у него, – помолчав, подтвердил мистер Волан. – Три альбома. Там ничего не вырезано. Я уже хорошо осмотрел. Могу смотреть еще один раз свои карточки.

Он быстро вытащил из огромного своего портфеля стопку карточек, быстро их перебрал.

– О-о!.. Двадцать семь! Это правильно! Я знаю – вы специалист, мистер Эндоников. Я держал вашу книгу…

Теперь, убедившись, что в его руках подлинные верещагинские альбомы, я, наоборот, стал выражать некоторое сомнение: мне же необходимо было их посмотреть, а он не показывал.

– Да, – сказал я вялым голосом. – Но специалист должен видеть все своими глазами. Ведь за пушкинские, за лермонтовские рукописи часто принимают написанное вовсе не ими и даже в другое время. А рисунки особенно…

– Вы – специалист, я – тоже специалист, – сухо сказал мистер Болан. – Я много держал в своих руках и много передал через свои руки. Я не терплю ошибки. Можете смотреть фотостаты!

Он быстро вынул из портфеля пачку фотографий на тонкой бумаге…

Ух, какие рисунки!.. Фотографии воспроизводят даже пожелтевшие чернила, передают шероховатость альбомных листов!.. Вот жених и невеста, преклонив колена, стоят на подушечке. Их венчает священник. Какая-то старуха утирает слезу, военный закрутил ус… На другой – офицер, развалясь в кресле, читает афишку концерта. Возле каждого лица написаны французские реплики… Ведь все это – шаржированные портреты каких-то знакомых Лермонтова! Такая досада: Болан торопится и нельзя внимательно рассмотреть их…

– В альбомах имеются стихи руки Лермонтова. Его манускрипты, – сказал мистер Болан.

– Восемь стихотворений?

– Да, правильно это.

– Но они давно напечатаны.