Читаем Всё хоккей полностью

– А вы попробуйте забыть все, чему учил вас Макс. И попробуйте сначала. Ведь вы тоже еле-еле удержались на своей дороге. Но удержались. Так не сворачивайте с нее.

– Я не знаю, какая моя дорога, более того, мне совсем не хочется это знать. Я не желаю просчитывать ее километраж, обходить вершины и пропасти, скрупулезно определяя каждый раз свою скорость. Я хочу просто идтиё и не важно – куда она меня заведет. И не важно – что впереди, а что позади, а что вокруг меня.

– Ты не хочешь познавать мир?

– Да, не хочу. Потому уже то, что я о нем знаю, меня не утешает. А большего и знать не хочу. Так легче.

– Тонечка, – я погладил ее по рыжей лохматой стрижке. – Какая ты еще маленькая. Я понимаю, если бы этот пессимистичный монолог прозвучал из уст старца, или солдата, или… Или приговоренного к смерти. Но ты…

– Что, ну что я? – Тонечка вывернулась из-под моей ладони. – Да, я не старуха, не больная и не на войне. Ну и что? Вы думаете, что жизнь разочаровывает только тех, кто много в ней пережил? Ошибаетесь. Иногда она просто разочаровывает, сама по себе.

– Неужели так плоха жизнь?

– Я думала когда-то, что она плоха, но она оказалась гораздо хуже. Даже если я в ней ничего не пережила. Может, поэтому я и хочу стать психиатром. И со стороны видеть чужие страдания, чужие боли, разочарования. И вникать в них исключительно как врач. Большего и не нужно. Со стороны наблюдать за чужой судьбой и в ней не принимать никакого участия. Только как врач, и не более.

– Возможно, все-таки врачу стоит более…

– Это исключено. Иначе самому можно стать психом. Вы же не предъявляете претензии к актеру, что он после нескольких часов на сцене в роли мавра смывает черный грим и идет к жене ужинать, вместо того, чтобы ее зарезать. Психиатр в некотором роде – актер. Он временно на себя берет чужие страдания. Раскладывает их по полочкам, скрупулезно исследует их через микроскоп, разжевывает их, пробует на вкус, узнает их причину и выписывает рецепт. Это же так просто.

– А потом идет домой ужинать.

– Да, и мне кажется, эти чужие проблемы помогают ему закалится, и свои собственные переживать не так уж трагично. Во всяком случае, вполне адекватно. Я еще мало жила и мало страдала, но на чужих трагедиях вырабатываю в некотором роде иммунитет. Как бы это не эгоистично звучало, но я тренирую себя, готовлю к жизни. И чтобы не произошло, в своем архиве я подыщу чужие, более трагичные примеры. И они меня успокоят.

Интересно, как бы отнеслась Тоня к примеру случайного убийства на ледовой площадке? Но об этом я пока решил умолчать.

Мы присели за столик. Наш пароход нес нас против течения. Спокойная вода сопротивлялась, разбрызгивая капли на наших лицах.

Молоденький голубь уселся прямо на край стола, и я протянул руку с крошками. Он бесстрашно проглотил все из моих рук, взмахнул благодарно крылом и взметнул ввысь, в копченое небо.

– Мне кажется вот так мой дядя готов был есть из рук той девушки, которую когда-то любил.

Я затаил дыхание, похоже, разговор заходил в нужное русло и готов был течь по течению в отличие от нашего парохода.

– Я только не понимаю, зачем вам это нужно, – Тоня пожала плечами и сделала большой глоток пива. – Столько прошло времени. Даже если вы и любили… Впрочем, это вы так опустились из-за этой погибшей девушки? Да?

Тонечка кивнула на мои пожеванные, замызганные штаны.

– Ведь даже в опустившемся человеке можно угадать его прошлое. А у вас оно было, похоже, очень даже ничего, очень. Вы даже были очень симпатичным, я подозреваю даже стилягой. И гораздо вы моложе, чем хотите казаться. И гораздо привлекательней…И гораздо удачливей. Ну что, скажете, не угадала?

– И да, и нет.

– Значит, угадала, – Тонечка вздохнула. – И из-за той девушки вы пустили свою жизнь наперекосяк.

Нет, Тонечка, не из-за девушки. Все гораздо серьезнее. Но все равно – наперекосяк.

– Вы бы лучше брали пример с моего дяди. Когда он порвал, не знаю – по какой причине, но порвал со своей любовницей, он конечно… ну совсем был плох. Даже я от него такого не ожидала, такой прагматик, такой умница, а сдал за пару дней. Я даже думала, что он что-нибудь с собой сделает. Но все же он оказался мудрее. Обратился к Максу. И честное слово произошло чудо! Ей Богу, чудо! Хотя бы казалось, что чудесного, психиатры для того и существуют, чтобы вызволять людей из беды. Но люди не понимают, что врачи гораздо меньше уверены в чудодейственности медицины, чем пациенты. Врачи вообще мало во что верят, и особенно психиатры. Самая непредсказуемая наука и самые непредсказуемые результаты. Поэтому я меньше всего верила, что какой-нибудь врач его спасет. А тем более Макс. Он и психиатр-то посредственный, скорее графоман, каких навалом. И тут… За такие короткие сроки! И такой результат! Ну что это, если не чудо?

– А вы не допускаете, что это не заслуга Макса?