Читаем Всё хоккей полностью

И я уже приготовился бухнуться перед ней на колени, забыв про свою искалеченную ногу. Вообще, похоже, у меня поднималась температура. Глаза слезились. Тело бросало в жар.

– Перестань! – Тоня легонько ударила меня по щеке. Но этого тихого, почти нежного удара мне хватило, чтобы я очнулся. – Ой, у тебя, похоже, начинается жар.

– Ничего, ничего, это пройдет, – я облизал пересохшие губы. – И все же, Тоня я заклинаю – никому, никому не рассказывать о сегодняшнем! Ты слышишь? Абсолютно никому, и особенно Максу! – уже громко, почти приказывая произнес я. – Ну же – повтори и поклянись!

– Клянусь! – торжественно произнесла Тоня. – Никому, никогда и ни за что! Особенно Максу! Даже если будут пытать!

Глаза Тони откровенно смеялись. И на щеках играли ямочки.

– Я тебя очень прошу, девочка.

– Можешь не просить, я все поняла. Но все же у тебя температура.

Тоня вновь приложила ладонь к моему лбу. Ее ладонь на моем пылающем лбу лежала удивительно холодно, словно мороженое. И мне полегчало. Впервые полегчало от женского прикосновения, от которого отдавало холодом.

Тоня настояла, чтобы отвезти меня на своей развалюхе домой. У меня не было сил сопротивляться. Мы мчались по ночному городу, и я про себя отметил, что Тоня себя недооценивает. Она – прекрасный водитель. Уже на середине дороги Тоня взяла тоже с меня слово, что я вскоре все ей расскажу. Иначе она доложит все Максу.

– А вот это уже шантаж, девочка.

– Зато честный шантаж порядочного человека! А это не часто случается!

– А ведь тебе нельзя доверять, порядочный человек!

– Это еще почему?

– А вдруг не позднее сегодняшней ночи у вас с Максом вновь вспыхнет огромная страстная любовь! Вы вновь станете необычайно близки! – я откровенно подшучивал над девушкой. – И этой же звездной, летней ночью под обжигающими поцелуями ты откроешь ему нашу тайну.

– Если бы ты не имел такой несчастный, убогий вид, Виталик, я бы тебе хорошенько врезала. А так жалко… И ссадины на лице. Здорово тебя отдубасили? И температура. Наверное одежонка прохудилась от старости? Нет, пожалуй, не буду. Лежачих не бьют. Да, и еще, для сведения. Мы с Максом долгое время были близки, это факт! Но ни разу не делились друг с другом тайнами. Или, как ты любишь выражаться, ни разу не открыли друг другу свое сердце, вот так!

– И для кого ты его бережешь? – я легонько прикоснулся к груди девушки, где по моим понятиям должно находится ее сердечко.

– Уж точно не для таких старичков, как вы, – резко отвела она мою руку. – У одного вообще уже чужое сердце. А у второго (она бесцеремонно ткнула в меня пальцем) уже наверняка и печень чужая, и селезенка. Вот-вот рассыпится. Приберегу для того, кто помоложе. И поновее. Выходи!

Да, похоже, температура в машине накалилась до предела. Ах да, это всего лишь температурил я. Пора и впрямь было выбираться. Мы уже были у моего дома.

– Ладно, шантажистка, я скоро все тебе доложу, – буркнул я на прощанье. – Спасибо не говорю, потому что хоть стар, но невоспитан. И мне не понравился твой монолог. Из тебя не выйдет артистки.

– А из тебя не выйдет сыщик, – Тоня показала мне язык на прощанье и укатила.

Мне вдруг показалось, что мы простились как влюбленные. Я уже давно ни с кем так не прощался. Я смотрел вслед удаляющемуся серебристому форду, который меня сегодня чуть не убил. И в котором я сегодня почувствовал новое рождение. Но чего? Или мне только казалось?

Уже было довольно поздно, когда я вернулся домой. Я осторожно открыл дверь ключом и, не включая свет, на цыпочках пробрался в свою комнату. Я не хотел тревожить Надежду Андреевну. А, возможно, просто не хотел с ней встречаться. Я боялся ее внезапной любви и еще не придумал нужные слова, которые помогли бы эту любовь безболезненно отвергнуть.

Впрочем, я был уверен на все сто, что незамеченным мне не быть. Надежда Андреевна не спала допоздна и, как правило, всегда дожидалась моего возвращения. И я был внутренне готов, что она сразу же постучится в мою дверь. Я уже успел переодеться и даже некоторое время с закрытыми глазами посидеть на диване. Но стука в дверь так и не последовало. Это меня не на шутку встревожило. И я решился зайти в ее комнату.

Комната была пуста. Смирновой не было дома. Таких поздних отсутствий ранее не было никогда. Неужели что-то случилось?

Голова раскалывалась на части. Пожалуй, я и впрямь заболел. Температура не спадала. Пульс участился от неподдельной тревоги. Вдруг она после меня решила заехать на дачу? И вдруг серебристый форд заметил ее? В моем воображении эта машина выглядела, по меньшей мере, убийцей.

Я растворил аспирин и залпом выпил. Черт побери! Если она не появился этой ночью, куда мне обращаться? И кем мне представиться, чтобы вообще обращаться?

Мне стало страшно, но температура как ни парадоксально меня спасла. Обессиленный, я упал на свой диван и погрузился в тревожный, неглубокий сон. Хлопок двери прозвучал словно выстрел. И я вскочил на ноги. На будильнике было три часа ночи. Ничего себе!

– Это я! Не пугайтесь! – из прихожей раздался веселый звонкий голос Смирновой.