Читаем Все загадки истории полностью

— Послать к ней духовника и дать приказ, чтоб тот духовник довел ее увещеваниями до полного раскрытия тайны. О нижеследующем донести немедля с курьером, — тотчас сформулировал Вяземский.

«Слава богу, хоть этот не поэт!» — усмехнулась Екатерина. В кабинете Голицына Ушаков докладывал князю:

— В Казанском соборе нашли. Священник Петр Андреев. Он и понемецки, и по-французски понимает.

— Присягу заставь принять о строжайшем соблюдении тайны и ко мне завтра позови.

Вошел камердинер и объявил:

— Курьер из Москвы от императрицы…

Голицын сидел за столом с письмом императрицы в руках. «Который день подряд занимается матушка сим делом…» Голицын, бормоча, с изумлением читал письмо:

— «Не надо посылать к ней никакого священника и более не надо допрашивать развратную лгунью. Вместо того предложить поляку Доманскому рассказать всю правду. И коли он правду расскажет о бесстыдстве сей женщины, присвоившей себе царское имя, разрешить ему обвенчаться с ней. После чего, — с величайшим удивлением прочитал князь, — дать дозволение немедля увезти ее в отечество, чем и закончить все дело. Добейтесь от нее согласия обвенчаться с поляком, чтобы раз и навсегда положить конец и будущим возможным обманам».

Князь торопливо позвонил в колокольчик. Вновь появился камердинер.

— Закладывать в крепость, — приказал князь. И добавил, обращаясь к Ушакову: — Смилостивилась над разбойницей матушка!

Он продолжал дочитывать письмо:

— «Коли не захочет бессовестная лгунья венчаться с Доманским, пусть сама откроет бесстыдную свою ложь. И, как только откроет, что бессовестно присвоила себе чужое имя, дать ей незамедлительно возможность возвратиться в Оберштейн и восстановить свои отношения с князем Лимбургом. Коли упорствовать будет и предложение сие не примет, объявить ей вечное заточение. Сии предложения от себя делайте, а имя наше ведомо ей быть недолжно».

Потрясенный Голицын садился в карету, изумленно бормоча:

— Это что же такое? Полное помилование?!

Приехав в крепость, князь пришел в камеру Доманского.

Елизавета по-прежнему лежала в темноте на кровати. Теперь в камере не было караульных. Рядом с кроватью молча сидела камеристка Франциска, когда торопливо вошел князь. Он был один, без Ушакова. По знаку князя камеристка вышла из камеры.

— Хоть вы по-прежнему бессовестно запирались, но радуйтесь! Я принес вам необычайное известие.

— Я слушаю вас, князь, — равнодушно ответили из темноты.

— Сватом себя чувствую, — засмеялся князь. — Сейчас сюда приведут приближенного вашего Михаила Доманского. Он безмерно любит вас, и он просит вашей руки.

— Вы с ума сошли, — зашептали с кровати.

— Я удаляюсь, — продолжал князь. — И пусть камер-фрау подготовит вас…

— Не надо. Я достаточно уверена в себе, князь, чтобы принять его в обычном виде.

Ушаков и солдаты уже вносили в камеру свечи.

Она уселась на постели и, усмехаясь, глядела на дверь. В камеру ввели Доманского. Он с испугом, почти с ужасом смотрел на исхудалое темное лицо.

И она глядела на него.

«Как она на него смотрит. Клянусь, вовек не видел такой нежности… Кажется, дело сделано!»

— Итак, вам предлагают свободу и возможность немедля повенчаться, — торжествовал Голицын, предвкушая развязку. — После чего вы оба получаете право возвратиться в отечество господина Доманского. Конечно, при условии, что вы тотчас сообщите следствию тайну вашей лжи, сударыня. Все будет исполнено в точности, мое вам слово!

— Я правильно поняла вас, князь? Мы получаем свободу, коли я соглашусь признать себя дочерью трактирщика, булочника или чем-то там еще?

Доманский напряженно ждал ее ответа. Ушаков приготовился записывать. Она все с той же невыразимой нежностью смотрела на поляка.

— Вы и так получите свободу, мой друг, — тихо сказала она Доманскому. — Я вам ее обещаю. Свободу без моих лжесвидетельств… — И обратилась к князю: — А сейчас уведите его!

— Простите меня за мои показания, Ваше высочество. Я просто хотел… — начал Доманский.

Она усмехнулась:

— Я вас прощаю. — И почти крикнула: — Уведите!

Изумленный князь приказал солдатам:

— Уведите!

Доманского увели. Она смотрела, как он уходил в открывшуюся дверь камеры. Когда дверь захлопнулась, она начала хохотать. Она хохотала во все горло.

— Ох, князь, вы представляете меня замужем за этим несчастным, необразованным, жалким человеком?

— Но он красив… — беспомощно начал князь.

— Он недостаточно красив, чтобы обменять смерть дочери императрицы на жалкую жизнь госпожи Доманской.

— Хорошо. Тогда последнее предложение… — безнадежно сказал князь и добавил строго: — Но запомните, последнее!

Она молча глядела на него.

— Вы сами расскажете правду…

— Правдой вы называете то, что хотела бы услышать от меня императрица?

Князь будто не слышал.

— И за это вы получите возможность тотчас вернуться в Оберштейн и стать женой Лимбурга.

— Вы уверены, что он возьмет в жены признавшуюся лгунью?

Хотя это досужий вопрос, ибо я сейчас думаю уже о другом женихе.

И я приду к нему тем, кем была: дочерью русской императрицы.