Читаем Все реки текут полностью

В тот вечер Дели села у радиоприемника вместе с Огденом, напряженно ожидая выпуска новостей Би-Би-Си, и затем услышала усталый голос Чемберлена, голос человека, потерпевшего поражение: «Я должен сказать вам, что такого ответа мы не получили; это означает, что наша страна находится в состоянии войны с Германией».

Снова! Когда миссис Мелвилл потеряла сына, она сказала: «Никогда больше! Никогда!» И все матери, потерявшие своих сыновей, сказали: «Никогда! Никогда больше это не должно повториться!» И вот – повторилось.

Дели что-то ответила Огдену, который сказал, что теперь, после призыва молодежи, он останется без работников на шлюзе, и выбежала из дома, чувствуя, что она задыхается. Небо было затянуто тучами, казалось, бесформенная темная масса нависла над самой ее головой, ни одной звездочки не проглядывало сквозь сплошную пелену, затянувшую небо. Она ходила взад-вперед, испытывая облегчение от мысли, что Гордон и Бренни уже не молоды, а Алекс больше принесет пользы как врач, а не как солдат. Теперь он работал в городе и считался одним из лучших молодых хирургов.

Дели встала рано – даже Вики еще спала – и пошла вниз, к шлюзу, где падающие вниз бурлящие воды и смятенность ее души соединились друг с другом в странной гармонии. Тучи все еще не рассеялись, и это было так необычно, что у Дели появилось нелепое, суеверное чувство: сама Природа оплакивает человеческую глупость. Как будто этот уголок Австралии олицетворял собой весь мир!

Огден не имел желания идти на войну, тем более когда у него появился сын. Он всегда был довольно робок с женщинами и, глядя на Мэг, все не мог поверить своему счастью, особенно теперь, когда жена, еще больше похорошевшая, только что вернулась из больницы: на щеках – румянец, в глазах сияние и нежность.

– Маленькая матушка Мэг! – сказал он, склонившись к жене, которая кормила ребенка грудью, не замечая темных, шелковистых волос, рассыпавшихся по лбу и мешающих ей смотреть.

– А ты тоже вырос на Этель Гарнер? Мне больше всего нравились «Семь маленьких австралийцев». Я целую неделю оплакивала смерть Джуди.

– Нет, я не читал, но мои сестры любили эту книгу. И еще Мэри Грант Брюс…

– Да, сейчас уже не пишут таких чудесных книг для девочек. Я должна достать их все для Вики.

Она отняла грудь и вытерла молоко с ротика младенца. Он уже засыпал, и Мэг пожалела его будить, хотя знала, что ночью он поднимет их криком, потому что сейчас ему лень освободить свой желудочек. Уже месяц как он дома и еще ни одна ночь не прошла спокойно.

Мэг уложила малыша и, оставив ночник гореть, скользнула в постель рядом с Огденом.

– Мэг, я счастливый парень. – Он обнял ее, притянул ближе, и она сразу почувствовала себя маленьким ребенком, защищенным от всех напастей его любовью и силой; потом издалека она услышала набирающую силу барабанную дробь – учащенное биение своей крови.

Покой. Что может быть безмятежнее утренней реки, подумала Дели. Ничто не шелохнется, только тихо прошлепал по берегу перепончатыми лапами водяной крот и с негромким плеском скользнул в воду. Вода казалась недвижимой, как в озере, ее течение было незаметно, и почти не волновало блестящее зеркало, которое отражало первые солнечные лучи. Река походила на старую зеленую змею, греющуюся на солнце.

Воздух был наполнен золотым светом, но это не было грустное сияние угасающего полдня, а нежное обещание того тепла, которое несет с собой рождающийся день. Война шла где-то далеко, на другом конце земли; разрушали польские города, тайно убивали польских патриотов, польских евреев безжалостно «ликвидировали», уже существовали страшные «Аушвиц» и «Бельцин», хотя их страшные названия еще не были известны миру. А здесь в безмятежном великолепии вставало солнце и ивы свешивались длинными зелеными волосами над своими спокойными отражениями в неподвижной глади реки.

Купаться было слишком холодно, – в горах еще не стаял снег. Дели садилась в лодку и гребла вниз по реке, чтобы купить молока и яиц – работа на веслах доставляла ей удовольствие и была хорошим упражнением для мышц. Над ней не довлели никакие обязанности, она была совершенно свободна.

Наконец-то Дели могла жить той жизнью, о которой мечтала: без особых забот, суетных проблем, назойливых соседей. Пароход пришвартован, но в любой момент можно сняться с якоря и поменять место стоянки. Она – хозяйка своего времени. Дели читала и рисовала, но прежний творческий огонь погас. Может быть, она ошиблась, и растительное или чисто созерцательное существование не дает вдохновения.

Теперь из ее жизни ушла борьба за существование, не надо было отстаивать себя и противостоять другим, а ведь свои лучшие картины Дели написала, когда она мучилась от неудовлетворенности и душа ее разрывалась от разноречивых желаний и стремлений. Она заявила свой стиль в живописи, и подлинники Дельфины Гордон раскупались нарасхват, но она знала, что лишь повторяет себя прежнюю; она остановилась в своем развитии.